Джулия Куин "Бриджертоны. Вторые эпилоги" Перевод – KattyK, Lorik Редактура – Lorik, FairyN The Bridgerton 2nd Epilogues Истории написания вторых эпилогов к серии "Бриджертоны" В середине книги "Герцог и я" Саймон отказывается принять пачку писем, написанных ему покойным отцом. Дафна, предчувствуя, что когда-нибудь он может передумать, забирает письма и прячет их, но когда она предлагает отдать их Саймону в конце книги, он решает их не открывать. Первоначально я этого не планировала; я всегда полагала, что в этих письмах должно быть что-нибудь замечательное и важное. Но когда Дафна достала их в конце, мне стало ясно, что Саймону не нужно читать то, что написал его отец. Наконец-то не имело значения то, что почивший герцог думал о своем сыне. Читатели хотели узнать, что же было в этих письмах, но должна признаться: мне этого не хотелось. Меня больше интересовало, что же должно произойти, чтобы заставить Саймона захотеть их прочитать... Самая любимая сцена читателей в "Виконт, который любил меня" (и, возможно, вообще во всех моих книгах) без сомнения та, в которой Бриджертоны собираются вместе, чтобы поиграть в Пэлл-Мэлл, вариацию крокета в 19-м столетии. Они жутко соперничают друг с другом и нарушают все правила игры, давно для себя решив, что лучше победы может быть только осознание того, что ты позаботился о проигрыше своих родственников. Когда пришло время снова встретиться с героями этой книги, я знала, что это должен был быть еще один матч в Пэлл-Мэлл. "Предложение джентльмена" была моей данью уважения истории Золушки, но вскоре стало очевидно, что в этой истории было слишком много злых сводных сестриц. В то время как Розамунда была злобной и жестокой, у Пози было золотое сердце, и когда развитие сюжета достигло кульминации, именно она рискнула всем, чтобы спасти положение. Так что справедливости ради она была обязана получить свой собственный счастливый конец истории... Сказать, что в книге "Где властвует любовь" была раскрыта великая тайна, значит не сказать ничего. Но Элоиза Бриджертон - одна из наиболее важных второстепенных персонажей книги - покидает город прежде, чем весь Лондон узнает правду о леди Уислдаун. Многие читатели ждали, что в следующей книге "Сэру Филиппу, с любовью" будет сцена, которая покажет, как Элоиза "обо всем узнает", но вставить подобную сцену в книгу не было никакой возможности. Однако рано или поздно Элоиза должна была все узнать, и именно об этом повествует второй эпилог к "Где властвует любовь". Я нечасто пишу о таких надоедливых детях, как Аманда и Оливер Крэйны, близнецы, страдающие от одиночества, несмотря на наличие отца, сэра Филиппа. Казалось просто невероятным, что, повзрослев, они смогут стать разумными и благовоспитанными членами общества, но я поняла, что если кто-то и мог пообтесать их острые углы, то это была никто иная, как их новая мачеха Элоиза Крэйн, в девичестве Бриджертон. Я давно мечтала попробовать силы в написании истории от первого лица, так что я решила посмотреть на мир глазами выросшей Аманды. Она встретит свою любовь, а Филиппу с Элоизой придется наблюдать, как это произойдет. Должна признаться, что когда я писала последние фразы романа "Когда он был порочным", мне даже в голову не пришло поинтересоваться, были ли у Франчески с Майклом дети. Их история любви была такой трогательной и такой совершенной, что я чувствовала их историю законченной, если можно так выразиться. Но спустя несколько дней после публикации книги я начала слышать от читателей один и тот же вопрос: "Родила ли Франческа ребенка, которого она так отчаянно желала?" Сев за написание второго эпилога к этому роману, я знала, что просто обязана ответить на этот вопрос... Если в моих книгах и был когда-либо конец, который заставил читателей застонать, то это был именно он - конец "Все в его поцелуе", когда дочь Гиацинты находит бриллианты, которые Гиацинта искала больше десяти лет... и кладет их обратно. Мне казалось, что именно так поступит дочь Гиацинты и Гарета, и разве не было какой-то высшей справедливости в том, что у Гиацинты (которая была той еще штучкой, доложу я вам) просто обязана была вырасти дочь, один в один походившая характером на мамочку? Но в конце концов я согласилась с читателями: Гиацинта заслужила право найти эти бриллианты... в конечном счете. Приступая к написанию вторых эпилогов, я старалась ответить на вопросы, мучающие моих читателей. Что касается "На пути к свадьбе", чаще всего после публикации я слышала вопрос: "Как Грегори и Люси назвали всех этих детей?" Должна признаться, даже я не знаю, как написать историю, посвященную выбору имен девяти наследников (слава Богу, не всех сразу), поэтому я решила начать второй эпилог к роману там, где закончился первый эпилог: в момент, когда Люси дала жизнь своему последнему ребенку. И поскольку каждый человек - даже члены семейства Бриджертонов - должен уметь достойно встречать неприятности, я решила не искать легких путей... Джулия Куин «Герцог и Я»: 2 эпилог. Дафна Бассет никогда не была сильна в математике, но уж до тридцати-то считать умела. Обычно между ее месячными недомоганиями проходило не больше тридцати дней. Именно поэтому то обстоятельство, что сейчас она смотрела на настольный календарь и как раз досчитала до сорока трех, заставило герцогиню слегка заволноваться. – Это невозможно, – заявила она календарю, почти ожидая, что тот ей ответит. Дафна медленно села, пытаясь вспомнить о событиях последних шести недель. Возможно, она просто ошиблась в расчетах. Последний раз месячные у нее были, когда она гостила у матери, – а именно двадцать пятого и двадцать шестого марта, – что означает… Герцогиня Гастингс стала считать вручную, тыча указательным пальцем в каждый квадратик на календаре. Сорок три дня. Она беременна. – Боже праведный! У календаря и на этот раз не нашлось, что сказать по этому поводу. Нет! Нет, это невозможно. Ей же сорок один год. И пусть история знала случаи, когда женщина рожала в сорок два, но последний раз Дафна забеременела семнадцать лет назад. С тех пор она наслаждалась близостью с супругом, совершенно не задумываясь о предотвращении зачатия. Дафна предполагала, что ее детородные годы позади. Одного за другим она произвела на свет четырех детей: по малышу в год в течение первых четырех лет ее брака. А затем… ничего. Герцогиня Гастингс удивилась, осознав, что ее младшенькому уже исполнился годик, а она так и не забеременела вновь. Спустя год они отпраздновали двухлетие сына, потом трехлетие, а ее живот по-прежнему оставался плоским. И посмотрев на свой выводок: Амелию, Белинду, Кэролайн и Дэвида[1], – Дафна решила, что ей и так несказанно повезло. Четверо здоровых и сильных детей, один из которых, крепкий паренек, однажды унаследует титул герцога Гастингса от своего отца. Ко всему прочему Дафна никогда особо не наслаждалась беременностью. У нее опухали лодыжки, раздувались щеки, а уж испытывать вновь проделки пищеварительного тракта ей не хотелось и подавно. Герцогиня вспомнила о своей невестке Люси, которая прямо-таки светилась во время беременности. И слава Богу, поскольку сейчас Люси как раз находилась на четырнадцатом месяце беременности пятым ребенком. Или, что ближе к истине, на девятом. Огромная. Потрясающе огромная. И тем не менее сияющая и демонстрирующая на удивление изящные лодыжки. – Я не могла забеременеть, – отрезала Дафна, приложив руку к плоскому животу. Возможно, ее тело стареет. В сорок один для прекращения ежемесячных недомоганий, как будто, слегка рановато, но такой деликатный вопрос не подлежал обсуждению в светском обществе. Возможно, со многими женщинами подобное случается в сорок один год. Ей стоит радоваться. Испытывать благодарность. Ведь месячные доставляют столько неудобств. Дафна услышала шаги в коридоре и быстро накрыла календарь книгой, хотя сама не понимала, что прячет. Это ведь обычный календарь, на котором даже нет большого жирного красного крестика с пометкой «Месячные». В комнату вошел герцог Гастингс. – О, отлично, вот ты где. Тебя искала Амелия. – Меня? – Милостью божьей не меня, – ответил Саймон. – О Господи! – прошептала Дафна. В обычных обстоятельствах она бы отпустила более остроумное замечание, но сейчас ее сознание было затуманено раздумьями о возможной либо-беременности-либо-преждевременной-старости. – Что-то насчет платья. – Розового или зеленого? Саймон изумленно воззрился на жену: – Ты серьезно? – Ну да, конечно, ты понятия не имеешь, – рассеянно пробормотала та. Саймон потер пальцами виски и сел в ближайшее кресло. – Когда она выйдет замуж? – После помолвки. – И когда это произойдет? Дафна улыбнулась: – В прошлом году ей сделали пять предложений. Именно ты настоял, чтобы Амелия вышла замуж по любви. – Не припоминаю, чтобы ты возражала. – А я и не возражала. Саймон вздохнул. – Как нас угораздило одновременно вывести в свет трех дочерей? – Мы весьма усердно трудились над продолжением рода в начале нашего брака, – дерзко ответила Дафна, а затем вспомнила календарь на своем столе. Тот, в котором был начертан красный крест, видимый лишь ей. – Усердно трудились, гм? – Саймон бросил взгляд на открытую дверь. – Интересный выбор слов. Дафна мельком глянула на выражение его лица и почувствовала, что ее щеки розовеют. – Саймон, среди бела дня! Он лениво улыбнулся: – Не припоминаю, чтобы это останавливало нас на пике нашего «усердия». – Если девочки поднимутся наверх… Саймон вскочил с кресла. – Я закрою дверь. – О милостивые небеса, они же все поймут. Герцог решительно закрыл двери, щелкнув замком, и повернулся к супруге, выгнув бровь. – И кто в этом виноват? Дафна отпрянула назад. Совсем чуть-чуть. – Я в жизни не выдам дочерей замуж, оставив их в таком же невежестве, в каком пребывала сама. – Ты была очаровательно невежественной, – прошептал Саймон, беря жену за руку. Она позволила ему поднять ее на ноги. – Тебе так не казалось, когда я предположила, что ты импотент. Он поморщился: – Многие вещи обретают очарование спустя какое-то время. – Саймон… Он ткнулся носом в ее ухо. – Дафна… Саймон проложил ртом дорожку из поцелуев по ее шее, и Дафна почувствовала, что тает. Двадцать один год брака, а ничего не изменилось… – Задерни, по крайней мере, шторы, – прошептала она. Не то чтобы кто-то мог что-нибудь увидеть снаружи при таком ярком солнце, но так Дафна чувствовала себя уютнее. Ведь их дом стоял посреди Мейфэра, и все их знакомые, вполне вероятно, сейчас прогуливались прямо под их окнами. Саймон со всех ног бросился к окну, но задернул лишь тоненькую занавеску. С мальчишеской улыбкой герцог пояснил: – Мне нравится на тебя смотреть. А потом с поразительной быстротой и ловкостью Саймон устроил все так, что мог беспрепятственно рассматривать тело жены. Та тихо стонала на кровати, пока он целовал внутреннюю сторону ее колена. – О Саймон, – вздохнула Дафна. Она точно знала, что он сделает дальше. Ее супруг начал прокладывать дорожку из поцелуев от ее колена к бедру. И у него это так замечательно получалось. – О чем ты думаешь? – прошептал он. – Прямо сейчас? – уточнила Дафна, моргая и пытаясь стряхнуть с глаз пелену. Саймон касался языком складочки между ее бедром и животом и считал, что жена способна думать? – А знаешь, о чем думаю я? – спросил он. – Если не обо мне, то я буду ужасно разочарована. Саймон усмехнулся и легонько поцеловал любимую в пупок, затем переместился повыше, чтобы нежно поцеловать ее в губы. – Я размышлял, как чудесно знать другого человека так досконально. Дафна обняла супруга, не в силах справиться с порывом. Она уткнулась лицом в теплый изгиб его шеи и, вдохнув его знакомый аромат, сказала: – Я тебя люблю. – А я тебя обожаю. О, так значит, он собрался устроить состязание? Дафна чуточку отодвинулась и выпалила: – Я тобой увлечена. Он выгнул бровь. – Ты мной увлечена? – Это лучшее, что я смогла придумать за такое короткое время. К тому же это правда, – пояснила Дафна, пожимая плечами. Его глаза потемнели. – Замечательно. А я тебя боготворю. Дафна приоткрыла губы. Ее сердечко заколотилось, потом екнуло, и все вертевшиеся на языке синонимы выветрились у нее из головы. – Полагаю, твоя взяла, – капитулировала она, сказав это так хрипло, что сама с трудом узнала собственный голос. Саймон снова поцеловал жену, продолжительно, горячо и мучительно нежно. – О, в этом я не сомневаюсь. Она откинула голову назад, пока муж опускался с поцелуями вниз к ее животу. – Тебе все равно нужно меня боготворить, – напомнила Дафна. Саймон опустился еще ниже. – В таком случае, ваша светлость, я навеки ваш покорный слуга. И они замолчали на довольно длительное время. *** Несколько дней спустя Дафна снова сидела, уставившись в календарь. Прошло уже сорок шесть дней с тех пор, как закончились ее последние месячные недомогания, а она так ничего и не сказала Саймону. Дафна понимала, что должна это сделать, но чувствовала, что еще не время. Существовала еще одна возможная причина отсутствия месячных – стоило только вспомнить ее последний визит к матери. Вайолет Бриджертон постоянно обмахивалась веером, утверждая, что ей душно, хотя Дафна чувствовала себя прекрасно. А в тот раз, когда Дафна попросила кого-нибудь разжечь камин, Вайолет так неистово запротестовала, что ее старшая дочь не удивилась бы, если бы мать бросилась на защиту каминной решетки с кочергой. – Только посмей спичкой чиркнуть, – рявкнула Вайолет. На что Дафна мудро ответила: – Полагаю, мне стоит отправиться за шалью. Взглянув на горничную матери, дрожащую от холода возле камина, она добавила: – И вам, вероятно, тоже. Но сейчас Дафне не было жарко. Она ощущала… Она понятия не имела, что именно ощущает. Честно говоря, чувствовала себя герцогиня как обычно. Что вызывало определенные подозрения, поскольку во время беременности она никогда не чувствовала себя как обычно. – Мама! Дафна быстро перевернула календарь и, подняв взгляд от стола, увидела свою среднюю дочь, Белинду, застывшую на пороге. – Заходи, пожалуйста, – пригласила ее герцогиня, радуясь возможности немного отвлечься. Белинда села в ближайшее удобное кресло и с обычной прямотой устремила на мать взгляд своих ярко-голубых глаз. – Ты должна что-то сделать с Кэролайн. – Я должна? – переспросила Дафна, сделав легкое ударение на «я». Белинда пропустила сарказм матери мимо ушей. – Если она не перестанет без умолку болтать о Фредерике Сноу-Мэнн-Формсби, то сведет меня с ума. – А ты не можешь просто не обращать на нее внимания? – Его зовут Фредерик… Сноу… Мэнн… Формсби! Дафна непонимающе моргнула. – Сноумэн[2], мама! Сноумэн! – Сочетание, и в самом деле, неудачное, – согласилась Дафна. – Но не забывайте, леди Белинда Бассет[3], что и ваше имя вызывает кое-какие ассоциации с некой породой собак со множеством складок по всему туловищу. Белинда заметно приуныла, и стало очевидно, что кто-то уже сравнивал ее с бассетом. – О, мне очень жаль, – расстроилась Дафна, удивляясь, что дочь никогда не говорила об этом. – Это случилось давным-давно, – отмахнулась Белинда. – И уверяю тебя, больше меня так никто не называл, – фыркнув, добавила она. Дафна крепко сжала губы, силясь сдержать улыбку. В сущности, матери не пристало поощрять решение споров кулаками, но, памятуя о собственном взрослении среди семи других детей, четверо из которых были братьями, Дафна невольно прошептала: «Умница!» Белинда величественно кивнула и вернулась к интересующей ее теме: – Так ты поговоришь с Кэролайн? – А что ты хочешь, чтобы я сказала? – Не знаю. То, что обычно говоришь. Это, кажется, всегда срабатывает. Дафна почти не сомневалась, что в ответе дочери сокрыт комплимент, но, прежде чем герцогиня успела мысленно разобрать всю реплику по косточкам, ее желудок вдруг взбунтовался, как-то странно сжался, а затем… – Прости! – взвизгнула она и бросилась в ванную, едва успев добежать до ночного горшка. О боже милостивый! Никакая это не надвигающаяся старость. Она беременна. – Мама? Дафна махнула рукой назад, в сторону Белинды, силясь отослать дочь из комнаты. – Мама? С тобой все хорошо? Дафну снова вырвало. – Я приведу отца, – заявила Белинда. – Нет! – простонала Дафна. – Это все из-за рыбы? Потому что мне показалось, что она была какой-то странной на вкус. Дафна кивнула в надежде, что это положит конец расспросам. – О, погоди-ка, ты же не ела рыбы. Я точно помню. Ох уж эта Белинда! Сущее наказание с этим ее проклятым вниманием к мелочам. У Дафны, которую снова выворачивало наизнанку, мелькнула мысль, что думать таким образом о дочери как-то не по-матерински, но в эту минуту она не чувствовала себя способной на снисходительность. – Ты ела голубятину. Мы с Дэвидом ели рыбу, а ты с Кэролайн – голубятину. И, кажется, отец с Амелией попробовали и то, и другое. И мы все ели суп, хотя… – Прекрати! – взмолилась Дафна. Ей вовсе не хотелось обсуждать еду. Даже при малейшем намеке… – Думаю, лучше все же позвать отца, – снова предложила Белинда. – Нет, я в порядке, – выдохнула герцогиня, снова замахав рукой, чтобы утихомирить дочь. Ей не хотелось представать перед Саймоном в таком виде. Тот сразу же смекнет, что происходит. Или, правильнее было бы сказать, что вскоре произойдет. Через семь с половиной месяцев плюс-минус пару недель. Белинда уступила: – Хорошо, хорошо, но позволь мне хотя бы вызвать твою горничную. Тебе следует лежать в постели. Дафну снова вырвало. – После того, как покончишь… Тебе следует лечь в постель сразу же, как покончишь с… э-э-э… этим, – поправилась Белинда. – Зови горничную, – наконец согласилась Дафна. Мария сразу же догадается, в чем дело, но ни слова не проронит ни слугам, ни семье. К тому же, что гораздо важнее, горничная точно знала, какое принести лекарство, чтобы помочь своей хозяйке. Это варево ужасно на вкус и еще хуже пахнет, зато уменьшит тошноту. Белинда выскочила из ванной, а Дафна, убедившись, что в желудке больше ничего не осталось, поплелась к постели. Она шла очень медленно и осторожно, так как любое движение заставляло ее почувствовать себя так, словно под ногами раскачивается палуба корабля. – Я слишком стара для этого, – простонала Дафна, поскольку так оно и было. Ну в самом деле. Если все пойдет как всегда – а с чего бы этой беременности отличаться от предыдущих четырех? – тошнота будет мучить ее следующие пару месяцев. Из-за отсутствия аппетита Дафна сохранит стройность, пусть и ненадолго – до середины лета, когда буквально за одну ночь станет в два раза толще. Она не сумеет нацепить кольца на опухшие пальцы, не сможет носить свою обувь, а одышка будет мучить ее каждый раз, как она преодолеет хотя бы один лестничный пролет. Она превратится в настоящую слониху. Двуногую слониху с рыжевато-каштановыми волосами. – Ваша светлость! Дафна не в силах поднять голову, махнула рукой, приветствуя Марию, которая уже успела встать у кровати, глядя на хозяйку с ужасом… …который вскоре сменился подозрением. – Ваша светлость, – повторила Мария. На сей раз в ее голосе отчетливо слышался намек, который Дафна поняла без слов. На губах горничной расцвела улыбка. – Я знаю, – вздохнула Дафна, – знаю. – А герцог знает? – Пока нет. – Ну, долго скрывать свое состояние вы не сможете. – Он сегодня после обеда уезжает на несколько дней в Клайвдон. Я сообщу ему по возвращении, – ответила Дафна. – Вы должны сказать ему сейчас, – возразила Мария. После двадцати лет службы горничная позволяла себе вольность откровенно высказывать все, что думает. Дафна осторожно приподнялась, устраиваясь в полусидячем положении. На секунду ей пришлось замереть, чтобы подавить волну тошноты. – Плод может и не укрепиться надолго. В моем возрасте очень часты выкидыши, – пояснила Дафна. – О, думаю, плод останется на месте. Вы ведь смотрелись в зеркало? – спросила Мария. Дафна покачала головой. – Вы вся зеленая. – Он может и не… – Ребенок не выйдет со рвотой. – Мария! Горничная скрестила руки на груди и пристально посмотрела на Дафну. – Вы знаете правду, ваша светлость. Вы просто не желаете ее признать. Дафна открыла рот, чтобы ответить, но сказать ей было нечего. Она понимала, что Мария права. – Если бы дитя не прижилось, вы бы не чувствовали себя так плохо, – нежно пояснила Мария. – После меня у матери было еще восемь детей и четыре выкидыша в первые несколько недель беременности. Ей ни разу не было плохо перед тем, как она теряла ребенка. Герцогиня вздохнула, а затем кивнула, сдаваясь. – Я все же подожду. Совсем немного, – ответила она. Дафна не понимала, почему не хочет ни с кем делиться своим открытием еще хотя бы несколько дней, но таково было ее намерение. А поскольку именно ее тело пыталось вывернуться наизнанку, то герцогиня посчитала, что имеет право принимать подобные решения. – Ой, чуть не забыла. Мы получили весточку от вашего брата. Он приедет в город на следующей неделе, – сообщила Мария. – Колин? – уточнила Дафна. Мария кивнула. – С семьей. – Они обязательно должны остановиться в нашем доме, – сказала герцогиня. У Колина с Пенелопой не было собственного городского дома, и в целях экономии они останавливались либо в доме Дафны, либо у их старшего брата, Энтони, который унаследовал титул и все, что к нему прилагалось. – Пожалуйста, попроси Белинду написать от моего имени письмо и настоятельно пригласить их прибыть в Гастингс-хаус. Мария кивнула и вышла. Дафна застонала и постаралась уснуть. *** К тому времени, как Колин и Пенелопа с выводком четырех очаровательных детишек появились на пороге городского дома герцога Гастингса, Дафну тошнило по несколько раз в день. Саймон все еще понятия не имел о ее состоянии; герцог задержался в деревне из-за каких-то проблем с затопленным полем, и теперь его ждали лишь к концу недели. Но Дафна не собиралась позволять тошноте отвлекать ее от приветствия любимого брата. – Колин! – воскликнула она, широко улыбнувшись при виде знакомых искорок в зеленых глазах. – Мы так давно не виделись. – Совершенно с тобой согласен, – ответил Колин, порывисто обнимая сестру, пока Пенелопа пыталась завести детей в дом. – Нет, нельзя гоняться за этим голубем! – строго журила та отпрыска. – Прости ради Бога, Дафна, но… Выбежав обратно на крыльцо, Пенелопа ловко схватила семилетнего Томаса за воротник. – Тебе повезло, что твои безобразники выросли, – с усмешкой посетовал Колин, отступая на шаг. – Мы не успева… Боже милостивый, Дафф, что с тобой? Братьям чувство такта незнакомо. – Ты ужасно выглядишь, – заявил он, как будто ясно не дал это понять своим первым утверждением. – Мне немного нездоровится. Вероятно, несвежая рыба, – пробормотала Дафна. – Дядюшка Колин! Внимание Колина, к счастью, привлекли Белинда и Кэролайн, сбегавшие вниз по лестнице, растеряв всю женскую грацию, присущую леди. – Ты! – с улыбкой поздоровался он, обнимая одну девушку. – И ты! – Колин оглянулся по сторонам. – А где еще одна «ты»? – Амелия отправилась по магазинам, – сообщила Белинда, прежде чем обратить свое внимание на маленьких кузенов и кузин. Агате только исполнилось девять, Томасу – семь, Джейн – шесть. Малышу Джорджи в следующем месяце должно было стукнуть три. – Ты уже такая высокая! – с улыбкой обратилась к Джейн Белинда. – За последний месяц я выросла на два дюйма[4]! – заявила малышка. – За год! – тихо возразила Пенелопа. Она не могла обнять Дафну, так что просто наклонилась над детьми и пожала золовке руку. – Я знаю, что в прошлый приезд уже видела, насколько повзрослели твои девочки, но меня это каждый раз безмерно удивляет. – Как и меня, – призналась Дафна. Иногда, просыпаясь поутру, она нет-нет да и думала секунду-другую, что ее девочки по-прежнему в пеленках. То, что они уже стали взрослыми дамами… Это было непостижимо. – Ну, ты же знаешь, что говорят о материнстве, – сказала Пенелопа. – Что? – проворчала Дафна. На секунду замолчав, Пенелопа криво улыбнулась золовке: – Годы летят, а дни тянутся бесконечно. – Это невозможно, – возразил Томас. Агата раздраженно вздохнула: – Он воспринимает все слишком буквально. Дафна взъерошила русые волосы племянницы. – Ты уверена, что тебе всего девять? Она просто обожала Агату. Было в этой малышке, такой серьезной и непреклонной, нечто особенное, что всегда трогало ее сердце. Агата не была бы Агатой, если бы не поняла, что вопрос риторический, поэтому просто приподнялась на цыпочки, чтобы поцеловать тетушку. Дафна чмокнула племянницу в щечку, затем повернулась к молодой няне, которая приехала вместе с семьей Колина и стояла возле двери с маленьким Джорджи. – А ты как поживаешь, мой сладенький? – засюсюкала Дафна, беря мальчика себе на руки. Он был пухленьким блондином с розовыми щечками и ангельским детским ароматом, несмотря на то, что уже вышел из младенческого возраста. – Ты выглядишь восхитительно, – сообщила герцогиня племяннику, делая вид, что собирается укусить его за шею. Она приподняла мальчугана, по-матерински его укачивая и сама не замечая того. – Тебя ведь больше не надо укачивать, правда? – прошептала она, снова целуя племянника. Кожа малыша была изумительно нежной, и герцогине припомнилось то время, когда она сама была молодой матерью. В ее распоряжении, разумеется, были няни и служанки, но она даже не могла сосчитать, сколько раз заходила в комнаты своих детей, чтобы украдкой чмокнуть каждого в щечку и посмотреть, как они спят. Ох, ну ладно, она сентиментальна. Это не новость. – Сколько тебе лет, Джорджи? – спросила Дафна, раздумывая, что, вероятно, сможет вновь через это пройти. Правда особого выбора у нее не было, но с малышом на руках она все же чувствовала себя увереннее. Агата потянула тетю за рукав и прошептала: – Он не говорит. Дафна моргнула. – Извини, что ты сказала? Агата украдкой посмотрела на своих родителей, как будто не знала, стоит ли что-то рассказывать. Те болтали с Белиндой и Кэролайн и ничего не заметили. – Он не говорит, - повторила малышка. - Ни слова. Дафна немного отклонилась, чтобы снова взглянуть в лицо Джорджи. Малыш улыбнулся ей, демонстрируя такие же, как у Колина, морщинки в уголках глаз. Герцогиня снова перевела взгляд на Агату. – Он понимает, что говорят другие? – Каждое слово, я в этом уверена, – кивнула та. И уже тише продолжила: – Мне кажется, это беспокоит маму и папу. То, что их ребенок, которому скоро исполнится три, еще ни слова не сказал? Дафна точно знала, что Колина и Пенелопу это беспокоит. И вдруг герцогиня поняла, зачем брат с невесткой так неожиданно наведались в город. Им нужен был совет. Саймон сам когда-то был таким же молчаливым ребенком. Не говорил лет до четырех, а потом еще долгие годы страдал частыми приступами заикания. И даже теперь, когда он расстраивался, проблемы с речью тут же настигали его вновь: странные паузы, многократно повторяемые звуки, определенные задержки при произнесении слов. Саймон все еще переживал из-за своего недостатка, но уже не так сильно, как при их с Дафной знакомстве. Однако герцогиня видела в глазах мужа терзающие его чувства. Вспышки боли. А может, гнева. На себя, на свою слабость. О кое-каких вещах человек не в силах полностью позабыть, полагала Дафна. Она неохотно отдала Джорджи обратно няне и повела Агату к лестнице. – Идем со мной, милая. В детской все готово. Мы достали все старые игрушки девочек. Герцогиня с гордостью наблюдала, как Белинда взяла Агату за руку. – Ты можешь поиграть с моей любимой куклой, – совершенно серьезно разрешила средняя дочь Дафны. Агата посмотрела на кузину с чем-то сродни благоговению и направилась вслед за ней вверх по лестнице. Дафна подождала, пока не уйдут все дети, а затем повернулась к брату и его жене: – Чаю? Или желаете сперва переодеться с дороги? – Чаю, пожалуйста, – ответила Пенелопа, вздохнув так, как может вздыхать лишь донельзя уставшая мать. Колин согласно кивнул, и они вместе зашли в гостиную. Стоило всем рассесться по местам, как Дафна решила без проволочек приступить к делу. Все-таки это ее брат, который знает, что может поговорить с ней о чем угодно. – Вы переживаете о Джорджи, – произнесла Дафна, не спрашивая, а констатируя факт. – Он до сих пор не сказал ни слова, – тихо посетовала Пенелопа. И пусть говорила она ровно, но с трудом сглотнула комок в горле. – Он нас понимает, я в этом уверен, – продолжил Колин. – Совсем недавно я попросил его собрать игрушки, и он послушался. Сразу же. – Саймон был таким же, – проронила Дафна, переводя взгляд с Колина на Пенелопу и обратно. – Полагаю, за этим вы и приехали? Поговорить с Саймоном? – Мы надеялись, что он сможет кое-что нам пояснить, – ответила Пенелопа. Дафна медленно кивнула. – Не сомневаюсь, он так и сделает. Его задержали дела за городом, но до конца недели он должен вернуться. – Мы не спешим, – отозвался Колин. Краем глаза Дафна заметила, как у Пенелопы опустились плечи. Такую незначительную перемену способна заметить лишь другая мать. Пенелопа понимала, что спешки нет. Они ждали, пока Джорджи заговорит, почти три года, и еще несколько дней ничего не изменят. И все же она отчаянно хотела что-то сделать. Предпринять что-нибудь, чтобы исцелить своего ребенка. Они приехали так далеко, а Саймона нет на месте… Это, должно быть, лишало Пенелопу силы духа. – Думаю, то, что он вас понимает – очень хороший признак. Меня бы больше беспокоило, если бы он этого не делал. – В остальном он совершенно нормальный, – живо заметила Пенелопа. – Он бегает, прыгает, ест. Даже, кажется, читает. Колин с удивлением оглянулся на жену: – Он читает? – Мне так кажется. Я видела его с букварем Уильяма на прошлой неделе. – Вероятно, он просто рассматривал картинки, – тихо предположил Колин. – Я сначала так и подумала, а затем увидела его глаза! Они двигались туда-сюда по строчкам. Брат с невесткой повернулись к Дафне, как будто у той были ответы на все вопросы. – Похоже, он читал, – согласилась Дафна, чувствуя свою несостоятельность. Ей хотелось ответить на все их вопросы, сказать им нечто большее, чем «похоже» или «возможно». – Он еще маленький, но не вижу причин, почему бы ему не уметь читать. – Он очень умный, – заявила Пенелопа. Колин снисходительно посмотрел на жену: – Дорогая… – Нет, правда! Уильям научился читать в четыре года. И Агата тоже. – Вообще-то, – задумчиво признался Колин, – Агата научилась читать в три. Ничего особо сложного, но я знаю, что она читала короткие слова. Я это хорошо помню. – Джорджи читает, я в этом уверена, – решительно настаивала Пенелопа. – Ну что ж, это означает, что для вашей тревоги почти нет причин, – решительно выпалила Дафна жизнерадостным тоном. – Любой ребенок, научившийся читать до своего третьего дня рождения, без труда заговорит, как только будет готов. Дафна понятия не имела, так ли это, но полагала, что подобное возможно. И это казалось разумным. А если Джорджи будет заикаться, как Саймон, его семья все равно будет любить и обожать его, давая всю необходимую поддержку, чтобы он вырос замечательным человеком, каким малыш, она была уверена, станет. У Джорджи будет все, чего сам Саймон был лишен в детстве. – Все наладится, вот увидите, – заверила родственников герцогиня, наклонившись и взяв Пенелопу за руку. Дафна заметила, как напряжено горло и крепко сжаты губы невестки. Герцогиня отвернулась, желая дать той минуту, чтобы собраться с силами. Колин дожевывал уже третью булочку и тянулся за чашкой чая, так что Дафна решила задать следующий вопрос ему. – А с остальными детьми все хорошо? Он глотнул чаю. – Вполне. А с твоими? – Дэвид набедокурил в школе, но теперь, похоже, угомонился. Колин взял еще одну булочку. – А девочки не действуют тебе на нервы? Дафна удивленно моргнула. – Нет, конечно. А почему ты спрашиваешь? – Ты ужасно выглядишь, – выпалил он. – Колин! – вмешалась Пенелопа. Тот пожал плечами: – Но она и правда плоховато выглядит. Я отметил это еще по приезде. – И все же тебе не стоит… – выговаривала ему жена. – Если я не могу о чем-то ей сказать, то кто же сможет? Вернее, кто скажет? – откровенно парировал Колин. Пенелопа понизила голос до настойчивого шепота: – О таких вещах не говорят. Колин на мгновение уставился на жену, затем посмотрел на Дафну. Потом опять перевел взгляд на супругу. – Я понятия не имею, о чем ты толкуешь, – признался он. Пенелопа открыла рот, ее щеки заалели. Она красноречиво посмотрела на золовку, будто говоря: «Ну что?». Дафна только вздохнула. Неужели ее интересное положение настолько заметно? Супруга Колина нетерпеливо перевела взгляд на мужа. – Она… – И Пенелопа вновь повернулась к Дафне. – Ведь так и есть, верно? Та утвердительно кивнула. Пенелопа послала супругу самодовольный взгляд. – Она беременна. Колин застыл почти на полсекунды, прежде чем продолжить обычным невозмутимым тоном: – Нет, не беременна. – Нет, беременна, – возразила Пенелопа. Дафна решила не вмешиваться. Да к тому же ее затошнило. – Ее младшенькому семнадцать, – напомнил жене Колин и, взглянув на Дафну, уточнил: – Я ведь не ошибся? – Шестнадцать, – прошептала Дафна. – Шестнадцать, – повторил он, повернувшись к Пенелопе: – Все же. – Все же? – Все же. Дафна зевнула, не в силах совладать с собой. С некоторых пор она чувствовала жуткую усталость. – Колин, – начала Пенелопа терпеливым, слегка снисходительным тоном. Дафна просто обожала, когда так обращались к ее брату. – Пойми, возраст Дэвида никоим образом не влияет на… – Я понимаю, – перебил Колин, слегка раздраженно глядя на жену. – Но не думаешь же ты, что если бы она собиралась… – Брат махнул рукой куда-то в сторону Дафны, заставив ее задуматься, в состоянии ли он вообще назвать сестру «беременной». Он откашлялся. – Ну, тогда не было бы шестнадцатилетнего перерыва. Дафна на мгновение закрыла глаза, затем опустила голову на край дивана. Ей следовало бы испытывать неловкость. Ведь это был ее брат. И хотя он использовал весьма неопределенные выражения, Колин все же рассуждал о самых интимных сторонах ее брака. Утомленная Дафна издала еле слышный звук – нечто среднее между вздохом и хмыканьем. Ей слишком хотелось спать, чтобы испытывать неловкость по какому угодно поводу. А может, она просто слишком стара. Женщины, достигшие сорока лет, могут себе позволить позабыть о девичьей стыдливости. К тому же очень хорошо, что Колин и Пенелопа начали пикировку. Спор отвлекал их от Джорджи. Дафна находила это зрелище весьма занимательным. Приятно наблюдать, как один из братьев зашел в тупик в разговоре с женой. В сорок один еще не поздно вкусить чуточку удовольствия от вида брата, попавшего в неловкое положение. Хотя было бы еще интересней, не устань она так. Дафна еще раз зевнула. Все же… *** – Она уснула? Колин недоверчиво уставился на сестру. – Полагаю, что так, – ответила Пенелопа. Он наклонился к Дафне, вытянув шею, чтобы получше ее разглядеть. – Я мог бы сейчас столько всего сделать. Лягушки, саранча, реки крови. – Колин! – Это так заманчиво. – А также доказывает мою точку зрения, – с ухмылкой заметила Пенелопа. – Доказывает? – Она беременна, как я и сказала. – Увидев, что супруг не торопится с ней соглашаться, Пенелопа добавила: – Вспомни, когда еще она засыпала посреди беседы? – Ни разу с тех пор, как… – Он запнулся. Теперь Пенелопа ухмылялась в открытую. – Вот именно. – Терпеть не могу, когда ты права, – пробурчал Колин. – Я знаю. Жаль, что я редко ошибаюсь. Колин снова взглянул на захрапевшую Дафну. – Думаю, нам нужно остаться с ней, – неохотно предложил он. – Я позову ее горничную, – сказала Пенелопа. – Думаешь, Саймон знает? Пенелопа оглянулась через плечо, как только позвонила в колокольчик. – Не имею представления. Колин только покачал головой. – Бедняга, его ждет сюрприз всей его жизни. *** До крайности вымотанный Саймон наконец вернулся в город на целую неделю позже, чем рассчитывал. Он всегда вникал в положение дел в своих поместьях больше многих других пэров Англии, даже теперь, в возрасте без малого пятидесяти лет. Так что когда затопило несколько полей, включая то, которое давало единственный доход семье одного из арендаторов, герцог засучил рукава и принялся за работу бок о бок со своими людьми. Фигурально выражаясь, разумеется. Рукава, само собой, никто не засучивал, поскольку в Сассексе[5] стоял лютый холод. И хуже всего приходилось тем, кто промок. А они все, уж конечно, вымокли до нитки из-за этого наводнения и прочих напастей. Так что он устал и все еще дрожал от холода, не зная, согреются ли когда-нибудь его пальцы до обычной температуры. Помимо того, герцог скучал по семье. Он бы попросил их приехать к нему в поместье, но дочери готовились к сезону, а Дафна выглядела слегка осунувшейся в день его отъезда. Саймон надеялся, что она не подхватила простуду. Когда герцогиня болела, в доме страдали все. Дафна считала себя стоиком. Саймон однажды попытался намекнуть, что истинный стоик не станет расхаживать по дому, беспрестанно повторяя «Нет, нет, я в порядке», а после падать в кресло без сил. Вообще-то он пытался намекнуть ей дважды, но в первый раз Дафна ничего не ответила. В то время герцог решил, что супруга его просто не расслышала. Однако, оглядываясь назад, он понял: куда более вероятно, что она нарочно решила пропустить его слова мимо ушей. И когда он упомянул о настоящей натуре стоика во второй раз, ее ответ был… Ну, скажем так, теперь, стоило его супруге простудиться, с губ герцога срывалось исключительно нечто вроде «Бедняжечка ты моя» или «Принести тебе чаю?». После двадцати лет брака мужчина способен кое-что усвоить. Войдя в прихожую, Саймон увидел ожидающего около двери с обычным выражением лица – то есть полным его отсутствием – дворецкого. – Благодарю, Джеффрис, – прошептал Саймон, передавая ему шляпу. – Здесь ваш шурин, – сообщил тот. Саймон застыл. – Который? Их у него было четверо. – Мистер Колин Бриджертон с семейством, ваша светлость. Саймон вскинул голову. – В самом деле? Он не слышал ни шума, ни суматохи, ни других признаков хаоса. – Их нет дома, ваша светлость. – А герцогиня? – Она отдыхает. Саймон не сдержался и застонал. – Она же здорова, верно? Джеффрис, решительно на себя непохожий, покраснел. – Не могу сказать, ваша светлость. Саймон с любопытством посмотрел на дворецкого. – Так она больна или нет? Джеффрис сглотнул, кашлянул, а затем ответил: – Полагаю, она утомилась, ваша светлость. – Утомилась, – повторил Саймон скорее для себя, потому что было очевидно, что Джеффрис скончается от необъяснимого смущения, если хозяин продолжит его расспрашивать. Качая головой, герцог направился наверх, добавив: – Разумеется, она утомилась. У Колина четверо детей, которым нет и десяти, а ей, вероятно, кажется, что всем им нужна ее материнская забота. Может, он полежит рядышком. Саймон тоже сильно устал, а ему всегда лучше спалось с женой под боком. Подойдя к закрытой двери в их покои, Саймон чуть было по привычке не постучал, хоть и собирался зайти в собственную спальню, но в последний момент нажал на дверную ручку и осторожно толкнул створку. Дафна, наверное, спит. Если она и правда так утомилась, он постарается ее не тревожить. Тихо ступая, Саймон вошел в спальню. Занавески были неплотно задернуты, и он увидел Дафну, лежащую в постели неподвижно, как бревно. Он подкрался на цыпочках поближе. Жена в самом деле выглядела бледновато, хотя при таком освещении рассмотреть что-либо представлялось сложным. Герцог зевнул, сел на кровать с другой стороны и нагнулся, чтобы снять сапоги. Разогнувшись, он развязал и снял галстук, после чего придвинулся к жене. Саймон не собирался ее будить, просто хотел прижаться и немного согреться. Ему ее не хватало. Устроившись поудобнее, Саймон с довольным вздохом обнял жену рукой прямо под грудью и… – Ух, фух! Дафна подскочила как ужаленная, буквально вылетев из постели. – Дафна? – Саймон тоже сел, как раз успев заметить, как жена устремилась к ночному горшку. Ночной горшок???? – О милая, – пожалел он ее, слегка поморщившись, когда жену стошнило. – Рыба, да? – Не произноси это слово, – вскрикнула Дафна. Должно быть, все же рыба. Нужно будет обязательно найти нового торговца на время, пока они останутся в городе. Саймон выбрался из постели, чтобы найти полотенце. – Тебе что-нибудь принести? Дафна не ответила. Да он особо и не ожидал ответа. И все же протянул ей полотенце, постаравшись не вздрогнуть, когда ее вырвало, наверное, уже в четвертый раз. – Бедняжечка ты моя несчастная, – прошептал он. – Мне так жаль, что с тобой такое стряслось. У тебя не было подобных приступов с тех пор… С тех пор… О боже милостивый! – Дафна? – спросил он дрожащим голосом. Черт, да он трепетал всем телом. Она кивнула. – Но… как?.. – Думаю, обычным способом, – ответила она, с благодарностью принимая полотенце. – Но прошло… прошло… – Саймон попытался вспомнить, но не смог. Голова совершенно перестала работать. – Думаю, уже все, – устало сказала Дафна. – Не мог бы ты принести мне немного воды? – Ты уверена? Если он правильно помнил, вода тут же поднимется обратно к горлу и отправится в ночной горшок. – Вон там. – Герцогиня слабо махнула в сторону графина на столе. – Я не собираюсь ее глотать. Саймон подал Дафне стакан воды и подождал, пока она прополощет рот. Он несколько раз кашлянул. – Ну что ж, я… э-э… Саймон снова прокашлялся. Он не смог бы произнести ни словечка даже ради спасения своей жизни. И сейчас его заикание было ни при чем. – Все уже знают, – сообщила Дафна супругу, опираясь на его руку по дороге к постели. – Все? – повторил он. – Я не собиралась ничего говорить до твоего возвращения, но они догадались. Он медленно кивнул, пытаясь все осознать. Ребенок. В его возрасте. В ее возрасте. Это было… Это было… Это было изумительно. Странно, до чего неожиданно эта мысль пришла ему в голову. Но сейчас, оправившись от первоначального удивления, Саймон чувствовал лишь ничем незамутненную радость. – Это великолепная новость! – воскликнул он. Герцог потянулся было, чтобы обнять супругу, но передумал, увидев ее бледное лицо. – Ты никогда не перестаешь меня радовать, – продолжил он, неловко похлопывая ее по плечу. Дафна поморщилась и зажмурилась. – Не раскачивай кровать. У меня из-за этого приступы морской болезни, – застонала она. – Ты не страдаешь морской болезнью, – напомнил ей муж. – Во время беременности страдаю. – Ты такая чуднaя уточка, Дафна Бассет, – прошептал он и тут же отступил назад: во-первых, чтобы не раскачивать кровать, а во-вторых, чтобы оказаться вне пределов досягаемости, если жена вдруг решит выразить протест против сравнения с уткой. (С этим была связана одна история. На последних месяцах беременности Амелией Дафна спросила у супруга, выглядит ли она ослепительно либо же похожа на переваливающуюся утку. Саймон ответил, что она похожа на ослепительную утку. И ответ оказался неправильным.) Саймон прочистил горло и ласково прошептал: – Бедняжечка ты моя. И очень быстро покинул спальню. *** Несколько часов спустя Саймон сидел за своим большим дубовым столом, опершись локтями на гладкое дерево столешницы. Указательный палец его правой руки описывал круги по краю бокала с бренди, наполненному уже в третий раз за этот вечер. Это был знаменательный день. Через час после того, как он оставил Дафну отдыхать, Колин и Пенелопа со своими отпрысками вернулись с прогулки, и они все вместе выпили чаю с булочками в комнате для завтраков. Саймон предложил было расположиться в гостиной, но Пенелопа попросила найти другую комнату, в которой не будет столько «дорогостоящих материалов и обивки». При этом малыш Джорджи широко улыбнулся ему с лицом, вымазанным в шоколаде. По крайней мере, Саймон надеялся, что это был именно шоколад, а не что-то другое. Наблюдая за тем, как со стола на пол тучей сыпались крошки, а следом упала мокрая салфетка, которой они промокнули опрокинутый Агатой чай, герцог вспомнил, что они с Дафной всегда пили чай здесь, когда дети были маленькими. Странно, до чего легко забываются такие подробности. Как только чаепитие завершилось, Колин попросил позволения переговорить с хозяином дома наедине. Они направились в герцогский кабинет, где шурин Саймона рассказал о Джорджи. Мальчик не разговаривал. В глазах ребенка светился ум. Колин считал, что его сын умеет читать. Но не разговаривать. Шурин попросил совета, но Саймон понял, что ему нечего сказать. Разумеется, он думал об этом. И волновался каждый раз, когда Дафна беременела, переживая до тех пор, пока его дети не начинали складывать целые фразы. Вероятно, тревоги не оставят его и теперь. Появится еще один малыш, еще одна душа, которую он отчаянно полюбит… и о которой будет беспокоиться. Герцог лишь попросил Колина любить мальчика, разговаривать с ним, хвалить, брать на прогулки верхом и на рыбалку. В общем, делать все то, чем обычно занимаются отец с сыном. Все то, чем его собственный отец никогда не занимался с ним. Саймон теперь нечасто вспоминал отца, и все благодаря Дафне. До того, как они познакомились, он был одержим жаждой мести, хотел насолить отцу, заставить того страдать так, как он сам страдал в детстве. Саймон желал, чтобы отец почувствовал всю боль и муку, которые испытал он сам, будучи ребенком и понимая, что его отвергли, что он не оправдал возложенных надежд. Не имело значения, что отец умер – Саймон все равно жаждал отмщения. И лишь любовь – поначалу к Дафне, а потом и к собственным детям – позволила герцогу избавиться от призраков прошлого. Он наконец понял, что свободен, когда Дафна отдала ему связку писем покойного герцога, вверенную ее заботам. Саймону уже не хотелось ни сжечь их, ни порвать. Но и прочитать их он особо не горел желанием. Саймон посмотрел на пачку конвертов, аккуратно перевязанных красно-золотой ленточкой, и осознал, что не испытывает никаких чувств. Ни злобы, ни грусти, ни даже сожалений. Это была величайшая победа из всех, какие он только мог себе представить. Саймон не мог сказать наверняка, как долго эти письма пролежали в столе Дафны. Он знал, что она положила их в нижний ящик, и иногда заглядывал туда, чтобы убедиться, по-прежнему ли они там обретаются. Но со временем он перестал это делать. Он не забыл о письмах – порой какое-нибудь событие напоминало ему об их существовании, – но мысль о них выветривалась из головы с неизменным постоянством. Он не вспоминал о них, вероятно, уже несколько месяцев, когда, открыв нижний ящик своего стола, увидел, что Дафна переложила бумаги сюда. Это случилось двадцать лет назад. И хотя Саймону по-прежнему не хотелось ни сжечь, ни разорвать письма, но и открывать их он потребности не испытывал. До сегодня. Хотя нет, и сегодня тоже. Или все же? Саймон снова взглянул на пачку, перевязанную ленточкой. Хотел ли он их открыть? Найдется ли в письмах отца нечто такое, что поможет Колину и Пенелопе позаботиться о Джорджи, детство которого могло оказаться совсем непростым? Нет, это невозможно. Покойный герцог был суровым, бесстрастным и безжалостным. Он был настолько озабочен наследством и титулом, что повернулся спиной к единственному ребенку. И ничто из того, что он написал – ни единое слово – не поможет Джорджи. Саймон вытащил письма из ящика. Бумага, на которой они были написаны, высохла, от них веяло стариной. Похоже, камин разожгли совсем недавно, и пламя только-только разгорелось. Жаркое, яркое и искупительное. Саймон не отрывал взгляда от огня, пока очертания окружающих предметов не стали смутными и расплывчатыми. Тянулись бесконечные минуты, а он все сидел, стиснув в руке прощальные письма отца. К моменту смерти его родителя они не разговаривали больше пяти лет. Если старый герцог и хотел что-то ему сказать, то это будет написано здесь. – Саймон? Он медленно поднял глаза, с трудом выбираясь из состояния оцепенения. Дафна стояла на пороге, опираясь рукой на торец двери. Жена надела свое любимое светло-голубое платье, которое уже много лет занимало особое место в ее гардеробе. Каждый раз, как герцог предлагал заменить наряд, Дафна отказывалась. Некоторые вещи по мягкости и удобству просто незаменимы. – Ты идешь спать? – спросила Саймона супруга. Он кивнул и поднялся из кресла. – Скоро. Я просто… Саймон откашлялся, поскольку, по правде сказать, не знал, что делает. Он даже не был уверен, о чем думает. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Лучше. Мне всегда лучше по вечерам. – Она сделала несколько шагов вперед. – Я съела кусочек тоста и даже немного варенья, и я… Дафна запнулась и замерла на месте с окаменевшим лицом, часто моргая. Она не сводила взгляда с писем. Саймон даже не осознал, что, вставая, так и не выпустил их из рук. – Ты их прочтешь? – тихо спросила она. – Я подумал… возможно… – Он сглотнул. – Я не знаю. – Но почему сейчас? – Колин рассказал мне о Джорджи. Я посчитал, что здесь может найтись что-нибудь полезное. – Саймон слегка приподнял руку с пачкой писем. – Что-нибудь такое, что ему поможет. Дафна открыла рот, но прошло несколько секунд, прежде чем она смогла заговорить. – Мне кажется, что ты один из самых добрых и благородных мужчин, каких я когда-либо встречала. Саймон в замешательстве посмотрел на жену. – Я же знаю, что ты не хотел их читать, – пояснила та. – Право, мне все равно… – Нет, тебе не все равно, – тихо перебила его Дафна. – Этого не достаточно, чтобы их уничтожить, но они все же что-то значат для тебя. – Я почти о них не вспоминаю, – ответил Саймон. И он не лгал. – Я знаю. – Она взяла мужа за руку, слегка поглаживая большим пальцем костяшки пальцев. – Но одно то, что ты перестал вспоминать отца, вовсе не означает, что он для тебя ничего не значит. Саймон не ответил. Понятия не имел, что сказать. – Я не удивлена, что в конечном счете ты решил прочесть эти письма, лишь чтобы помочь кому-то другому. Герцог сглотнул, затем схватился за ее руку, словно за спасательный круг. – Хочешь, чтобы я их открыла? Он кивнул, молча передав Дафне всю пачку. – Они идут по порядку? – спросила герцогиня, усевшись в ближайшее кресло и развязав ленточку. – Понятия не имею, – признался Саймон, садясь за стол. Отсюда он не мог разобрать, что написано в письмах. Дафна понимающе кивнула, затем осторожно распечатала первый конверт. Ее глаза забегали по строчкам – по крайней мере, так показалось Саймону. Слабое освещение не позволяло ясно разглядеть выражение лица супруги, но он не раз был свидетелем того, как Дафна читала письма, поэтому точно знал, как она при этом выглядит. – У него был ужасный почерк, – пробормотала Дафна. – В самом деле? Если подумать, Саймон сомневался, видел ли он вообще когда-либо, какой почерк у его отца. Хотя, вероятно, когда-то и видел, вот только не запомнил. Он подождал еще немного, попытавшись не задерживать дыхание, когда жена переворачивала страницу. – Он ничего не написал на обратной стороне, – с удивлением констатировала Дафна. – Это в его духе. Он никогда бы не предпринял ничего, что могло бы быть истолковано, как намерение сэкономить, – заметил Саймон. Она подняла взгляд и вскинула брови. Он сухо пояснил: – Герцогу Гастингсу нет нужды экономить. – Да неужели? – Она взяла следующую страницу и прошептала: – Надо будет припомнить, когда я в следующий раз зайду к модистке. Саймон улыбнулся. Ему нравилось, что жена способна его развеселить даже в такой момент. Через несколько минут Дафна сложила письмо и подняла глаза. Она немного помолчала, вероятно, давая супругу возможность высказаться, но, не услышав ни слова, произнесла: – Письмо довольно скучное. – Скучное? – Саймон не знал, чего ожидал, но не этого. Дафна пожала плечами. – Там написано об урожае, ремонте восточного крыла дома и нескольких арендаторах, которых он подозревал в обмане. – Она неодобрительно поджала губы. – Разумеется, это не так. Он упомянул мистера Миллера и мистера Бетхама. Они в жизни бы не стали никого обманывать. Саймон моргнул. Ему казалось, что в письмах отец хотя бы извинится. А если не извинится, то тогда вновь обвинит сына в несостоятельности. Ему и в голову не приходило, что тот просто отправит ему отчет о положении дел в поместье. – Твой отец – крайне подозрительный человек, – пробормотала Дафна. – О да. – Мне читать следующее письмо? – Да, пожалуйста. Дафна прочитала письмо примерно с тем же содержанием, что и предыдущее, только на сей раз покойный герцог написал о мосте, требующем ремонта, и окне, которое сделали, не последовав его указаниям. И все в том же духе. Проценты, счета, ремонты, жалобы… Иногда герцог добавлял несколько слов вступления, но ничего особо личного, а что-то вроде: «В следующем месяце собираюсь устроить охоту, так что дай знать, если приедешь». Удивительно. Отец не только с легкостью отказывался признать существование сына, когда считал того заикающимся идиотом – он так же легко сумел забыть о собственном неприятии, когда Саймон заговорил четко и на должном уровне. Покойный герцог вел себя так, словно ничего не случалось, и он никогда не желал сыну смерти. – Боже праведный, – произнес Саймон, поскольку что-то сказать было нужно. Дафна посмотрела на мужа. – Гм? – Ничего, – пробормотал он. – Это последнее, – заметила Дафна, взяв очередное письмо. Он вздохнул. – Ты хочешь, чтобы я его прочла? – Конечно, в нем ведь может говориться о процентах, – саркастично отозвался Саймон. – Или о счетах. – Или о плохом урожае, – съязвила Дафна, явно пытаясь не улыбнуться. – Или об этом, – согласился он. – Проценты, – объявила Дафна, прочитав письмо. – И счета. – А урожай? Дафна слегка улыбнулась: – В том году он был хорошим. Саймон на миг закрыл глаза, пока непонятное напряжение покидало его тело. – Так странно, – задумчиво проронила Дафна. – Интересно, почему он так их тебе и не отправил? – Что ты имеешь в виду? – Твой отец так и не отправил письма. Разве ты забыл? Он держал их все у себя, а потом перед смертью отдал лорду Миддлторпу. – Полагаю, он поступил так потому, что я был за границей. Он попросту не знал, куда их послать. – О да, конечно, – нахмурившись, согласилась Дафна. – И все же любопытно, что он потратил время, чтобы написать тебе письма, хотя не надеялся, что отошлет их. Если бы я кому-то писала без надежды отправить послание, то лишь потому, что мне было бы что сказать. Нечто важное, о чем мне хотелось бы известить даже после моей смерти. – Еще одна черта, которая отличает тебя от моего отца, – заметил Саймон. – Ну да, полагаю, ты прав. – Она грустно улыбнулась и встала, бросив письма на столик. – Не пора ли нам отправляться в постель? Саймон кивнул и подошел к жене. Но, прежде чем взять ее за руку, схватил в охапку письма и бросил их в огонь. Дафна повернулась и коротко выдохнула, увидев, как бумаги почернели и съежились. – В них нет ничего такого, что стоило бы сохранить, – заявил Саймон. Он наклонился и поцеловал ее в нос, а затем в губы. – Идем спать. – Что ты посоветуешь Колину и Пенелопе? – спросила Дафна, когда они рука об руку направились к лестнице. – По поводу Джорджи? То же, что уже сегодня говорил. – Саймон снова поцеловал Дафну, на этот раз в бровь. – Просто любить его. Это все, что они могут сделать. Он или заговорит, или нет. В любом случае, если они будут его любить, все будет хорошо. – Саймон Артур Фитцранульф Бассет, ты замечательный отец. Он попытался не лопнуть от гордости. – Ты забыла «Генри». – Что? – Саймон Артур Генри Фитцранульф Бассет. Дафна фыркнула в ответ. – У тебя слишком много имен. – Но не так много детей. – Саймон остановился и притянул жену к себе так, что они оказались лицом к лицу. Он осторожно положил руку на ее живот. – Думаешь, мы справимся со всем этим еще раз? Она кивнула. – Пока у меня есть ты, я все смогу. – Нет, – тихо возразил Саймон. – Пока у меня есть ты. _______ 1) Дети Дафны по традиции Бриджертонов названы по английскому алфавиту: Amelia, Belinda, Caroline, David. 2) «Snowman» - “Снеговик”. 3) Бассет-хаунды прирождённые охотники, им свойственны такие черты как азартность и подвижность. Они прекрасно могут ужиться в условиях городской квартиры, но все же жизнь в просторном загородном доме с большим участком, прилегающим к нему, предпочтительнее. Это достаточно умные и сообразительные собаки, их не сложно обучать, тем более что они к этому проявляют самый живой интерес. Они обладают отменным нюхом, поэтому постоянно находятся в движении, обнюхивая каждую новую вещь, попавшую в дом. Им необходимы регулярные прогулки, на которых бы такие собаки могли чувствовать себя относительно свободными и могли бы заняться любимым делом, то есть поиском интересных вещей. 4) 2 дюйма = 5 см. 5) Сассекс – это историческое графство в регионе Юго-восточной Англии. С севера графство граничит с Сурреем, с востока – с Кентом, с запада – с Хэмпширом, а с юга его омывает Ла-Манш. Виконт, который любил меня. 2 эпилог Май 1829 года Кейт шагала через лужайку, иногда оглядываясь через плечо, чтобы удостовериться, что следом не идет муж. Пятнадцать лет брака научили ее кое-чему, и она знала, что супруг готов следить за каждым ее шагом. Но Кейт была умна. И решительна. А еще она знала, что всего за фунт камердинер Энтони может устроить превосходную катастрофу в гардеробе мужа. Например, джем на утюге, или, возможно, нашествие на гардероб – пауков, мышей, на самом деле, не имело значения, кого именно – Кейт была более чем счастлива поручить все детали камердинеру, лишь бы внимание Энтони было отвлечено достаточно долго, и она успела сбежать. - Он мой, только мой! - Она захохотала с интонацией, очень похожей на ту, которую использовала во время семейной постановки Бриджертонами «Макбет» [1] в прошлом месяце. Ее старший сын распределял роли; ей досталась роль Первой Ведьмы. Кейт сделала вид, что ничего не заметила, когда Энтони вознаградил его за это новой лошадью. Теперь ее супруг поплатится за все. Его рубашки будут в розовых пятнах от малинового джема, а она… Ее широкая улыбка вот-вот готова была перейти в смех. - Мой, мой, мой, мооооооой [2], - пропела Кейт, взломав дверь сарая на последнем слове, которое как раз пришлось на самую низкую, трудную ноту Пятой симфонии Бетховена. – Мой, мой, мой, мооооооой. Он будет принадлежать ей. Он – её! Кейт почти осязала его. Она бы не выпускала его из рук, и, если бы это было возможно, даже как-нибудь привязала бы его к себе. Нет, она, разумеется, не питала особой страсти к дереву, но ведь он был не просто обычным орудием разрушения. Это был… Молот Смерти. - Мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой, мой, мооооооой, - продолжала напевать Кейт, перейдя к маленькому  быстрому кусочку, который шел сразу за знакомым вступлением Бетховена. Она еле могла себя сдерживать, пока отбрасывала одеяло. Набор для пэлл-мэлл [3], как всегда, стоял в углу, и всего через минуту… - Ты не это ищешь? Кейт обернулась. В дверях сарая стоял Энтони. Дьявольски улыбаясь, он крутил в руках черный молот для пэлл-мэлл. Его рубашка сияла девственной белизной. -Ты… Ты… Энтони угрожающе выгнул бровь. - Ты всегда испытываешь сложности с подбором слов, когда злишься. - Как ты?.. Как ты?.. Мужчина наклонился вперед, его глаза сузились. - Я заплатил ему пять фунтов. - Ты дал Милтону пять фунтов? – Боже милосердный, эта сумма равнялась почти годовому жалованью камердинера. - Этот чертов способ дешевле, чем замена всех моих рубашек, - сердито посмотрел на жену Энтони. – Малиновый джем. Нет, в самом деле. Неужели у тебя не возникло даже мысли об экономии? Кейт с тоской посмотрела на молот. - До игры еще три дня, - довольно вздохнул Энтони, - а я уже выиграл. Кейт ничего не возразила. Другие Бриджертоны могли считать, что ежегодная игра в пэлл-мэлл заканчивалась в тот же день, когда и начиналась. Но они с Энтони знали, что это не так.  Кейт опережала мужа в состязании за молот три года подряд. Будь она проклята, если на сей раз у Энтони получится взять над ней верх. - Сдавайся, дорогая жена, - поддразнил ее Энтони. – Признай поражение, и мы все будем  счастливы. Кейт тихо вздохнула, как будто почти согласилась. Энтони прищурился. Женщина лениво прикоснулась пальцами к вырезу платья. Глаза супругу расширились. - Тебе не кажется, что здесь жарко? – спросила Кейт. Ее голос был нежен, сладок и полон чувственных обещаний. - Ах ты, маленькая шалунья, - пробормотал Энтони.  Кейт стянула платье с плеч. Под ним не было никакого нижнего белья. - Никаких пуговиц? – прошептал Энтони. Кейт покачала головой. Она была неглупа. Даже самые отлично составленные планы могут пойти вкривь и вкось. Поэтому умная женщина всегда должна быть одета так, чтобы обернуть любую ситуацию в свою пользу. В воздухе все еще ощущалась прохлада, и Кейт почувствовала, как ее соски напряглись, превратившись в атакующие маленькие бутоны. Женщина вздрогнула и попыталась скрыть это за судорожным вдохом, как будто была крайне возбуждена. Возможно, она и могла бы возбудиться, если бы так целенаправленно не сконцентрировалась на попытках не обратить все свое внимание на молот в руке супруга. Не говоря уже о холоде. - Очаровательно, - прошептал Энтони, потянувшись к жене и погладив ее грудь. Кейт издала мяукающий звук. Он никогда не мог устоять перед этим. Мужчина медленно улыбнулся, затем его рука двинулась дальше, пока не добралась до соска. Энтони сжал его и слегка покрутил между пальцами. Кейт судорожно вздохнула, ее взгляд метнулся к его глазам. Энтони смотрел… не совсем расчетливо, но, тем не менее, явно контролируя себя. И женщину осенило – он точно знал, чему она никогда не могла сопротивляться. - Ах, женушка, - пробормотал Энтони, подхватив снизу грудь Кейт и приподняв ее повыше, пока та не уместилась в его ладонь. Он улыбнулся. Кейт затаила дыхание. Энтони нагнулся вперед и взял сосок в рот. - О! – Теперь она совсем не притворялась. Мужчина повторил пытку с другой стороны. А потом сделал шаг назад. Назад! Кейт осталась стоять неподвижно, часто и тяжело дыша. - Как напоминание об этом моменте, -  удовлетворенно сказал Энтони, - я повешу молот у себя в кабинете. Кейт открыла рот от возмущения. Энтони торжествующе отсалютовал ей молотом. - До свидания, дорогая жена. – Он вышел из сарая, потом выглянул из-за угла: – Постарайся не простудиться. Ты же не хочешь пропустить матч? Энтони повезло, думала потом Кейт, что ей не пришло в голову схватить один из шаров для пэлл-мэлл, когда она рылась в наборе. Хотя, если задуматься, голова ее мужа была, скорее всего, слишком тверда, чтобы оставить в ней хотя бы вмятину. На следующий день «Немного есть мгновений, - думал Энтони, - столь же восхитительных, как те минуты, когда безоговорочно берешь вверх над собственной женой». Зависит от того, какая жена, конечно, но поскольку он выбрал женщину с острым умом, его счастливые мгновения, без сомнения, были более восхитительными, чем у многих других. Попивая чай в кабинете, Энтони наслаждался победой. Он вздыхал от удовольствия, когда смотрел на черный молот, лежащий на столе, как ценный трофей. Молот выглядел великолепно, он блестел в утреннем свете — ну, по крайней мере, там, где не было царапин и выбоин, появившихся за десятилетия грубой игры. Неважно. Энтони любил его до последней вмятины и трещинки. Возможно, лорд Бриджертон вел себя, как сущее дитя, но он обожал этот молот. Главным образом любовь Энтони к молоту зижделась на факте обладания. Но и сам по себе молот тоже не оставлял мужчину равнодушным. Когда Энтони удавалось позабыть, как блестяще он увел сей предмет прямо из-под носа Кейт, он вспоминал, что, на самом деле,  молот был символом кое-чего еще… Дня, когда он влюбился. Пусть Энтони и не понял этого в то время. Он полагал, что этого не поняла и Кейт, но был уверен, что судьба обрекла их быть вместе именно в тот день – день печально известного матча пэлл-мэлл. Она оставила ему розовый молот. Послала его шар в озеро. Боже, какая женщина. Это были потрясающие пятнадцать лет. Энтони довольно улыбнулся, опять обратив внимание на черный молот. Каждый год они снова проводили этот матч. Все те же игроки – Энтони, Кейт, его брат Колин, его сестра Дафна и ее муж Саймон, а также сестра Кейт Эдвина – каждую весну все они покорно приезжали в Обри-Холл и занимали свои места у постоянно изменяющих расположение воротец. Некоторые из игроков с жаром соглашались принять участие в состязании, другие просто желали поразвлечься, но все они приезжали каждый год. А в этом году… Энтони радостно расхохотался. У него был молот, а у Кейт - нет. Жизнь хороша. Очень, очень хороша. На следующий день - Кеееееееееееейт! Кейт подняла голову от книги. - Кеееееееееееейт! Она попыталась оценить расстояние до источника крика. За пятнадцать лет, в течение которых Кейт часто слышала рев мужа, выкрикивающего ее имя подобным образом, она весьма поднаторела в вычислении времени между первым воплем и появлением Энтони. Эти расчеты были не так просты, как могло показаться. Во внимание принималось ее местоположение — была ли она наверху или внизу, видна ли от двери, и так далее, и тому подобное. Затем нужно было учесть детей. Дома ли они? Могут ли попасться ему на пути? Они, конечно, задержали бы его, возможно, даже на целую минуту, и… - Ты! Кейт удивленно заморгала. Энтони стоял в дверях, тяжело дыша и взирая на нее с необъяснимой злобой. - Где он? – потребовал ответа супруг. Ну, возможно, не такой уж необъяснимой. Кейт невинно моргнула. - Не хочешь ли присесть? – осведомилась она. – У тебя слегка утомленный вид. - Кейт… - Ты не так молод, как раньше, - вздохнув, проговорила женщина. - Кейт!.. - Энтони повысил голос. - Я могу позвонить, чтобы принесли чай, - любезно предложила она. - Он был заперт, - прорычал мужчина. – Мой кабинет был заперт. - Вот как? – пробормотала Кейт. - У меня единственный ключ. - В самом деле? Глаза Энтони расширились: - Что ты сделала? Кейт перевернула страницу, даже не взглянув в книгу. - Когда? - Что значит, когда? - Я имею в виду… - Она выдержала паузу, чтобы должным образом отпраздновать про себя этот момент. – Когда. Этим утром? Или в прошлом месяце? Ему потребовалось немного времени. Не больше секунды или двух, но этого было вполне достаточно, чтобы Кейт смогла рассмотреть, как выражение замешательства на лице ее мужа сменилось подозрением, а затем возмущением. Это было чудесно. Волшебно. Восхитительно. Она чуть не расхохоталась, но это могло послужить Энтони поводом для очередной порции издевок, вроде «Летим, вскочив на помело» [4], а Кейт только-только добилась, чтобы он прекратил подобные шуточки. - Ты сделала дубликат ключа от моего кабинета? - Я твоя жена, - сказала она, рассматривая ногти на правой руке. – Между нами не должно быть никаких секретов, ты так не считаешь? - Ты сделала ключ? - Ты бы не хотел, чтобы я хранила от тебя секреты, не так ли? Энтони схватился за косяк так сильно, что суставы пальцев побелели. - Перестань выглядеть так, как будто ты этим наслаждаешься, - выдавил он из себя. - Ах, но ведь это было бы ложью, а лгать собственному мужу – грех. Из горла Энтони раздались странные звуки, будто он задыхался. Кейт улыбнулась: - Разве я не клялась в честности в определенный момент? - Там говорилось о повиновении, - проворчал ее муж. - О повиновении? Неужели! - Где он? Кейт пожала плечами: - Не скажу. - Кейт! - Не скажууу, - насмешливо пропела та. - Женщина… Он двинулся вперед. С угрожающим видом. Кейт сглотнула. Существовал маленький, совсем крохотный, но, тем не менее, очень реальный шанс, что она зашла чуточку слишком далеко. - Я привяжу тебя к кровати, - предупредил ее муж. - Даааааа, - протянула Кейт, признавая, что у него есть для этого основания, но в то же время прикидывая расстояние до двери. – А вот против этого я, возможно, и не стала бы возражать. Глаза Энтони вспыхнули. Не желанием — для этого он все еще был слишком сосредоточен на молоте для пэлл-мэлл — но Кейт определенно показалось, что она увидела вспышку… интереса. - Связать тебя, говоришь, - пробормотал он, приближаясь к Кейт, - и тебе это понравится, а? До Кейт дошел смысл его слов, и она ахнула: - Ты не посмеешь! - О, нет, посмею. Он собирался прибегнуть к однажды использованному средству. Связать ее и оставить так, пока будет искать молот. Этому не бывать, пока хоть что-то зависит от нее. Кейт перелезла через подлокотник и забежала за спинку кресла. Всегда лучше иметь физическую преграду в ситуациях, подобных этой. - Ох, Кееееейт, - поддразнил Энтони, двигаясь к ней. - Он мой, - заявила Кейт. – Был моим пятнадцать лет назад, и до сих пор остается. - Он принадлежал мне до того, как стал твоим. - Но ты женился на мне! - И это делает его твоим? Кейт ничего не ответила, их взгляды скрестились. Женщина задыхалась от возбуждения. Вдруг Энтони, быстрый, как молния, прыгнул вперед и, протянув руку через кресло, на мгновение схватил ее плечо, но она успела вывернуться. - Ты никогда его не найдешь, - взвизгнула Кейт, стремглав бросившись за софу. - Не думай, что сбежишь сейчас, - пригрозил ей муж, выполнив маневр в сторону и оказавшись между Кейт и дверью. Она бросила взгляд на окно. - Убьешься, - предупредил Энтони. - О, ради Бога, - послышался голос от двери. Кейт и Энтони обернулись. Брат Энтони, Колин, стоял в дверях, разглядывая их обоих с отвращением на лице. - Колин, - натянуто произнес Энтони. – Как приятно тебя видеть. В ответ Колин лишь вздернул бровь: - Полагаю, вы ищете это. Кейт ахнула. Он держал черный молот. - Как ты… Колин почти любовно погладил тупой цилиндрический конец молота. - Я, конечно, могу говорить лишь за себя, - сказал он, счастливо вздохнув, - но, по-моему, я уже выиграл. День игры. - Я не в состоянии понять, -  заявила сестра Энтони, Дафна, - почему именно ты должен устанавливать воротца. - Потому что, черт возьми, эта лужайка принадлежит мне, - огрызнулся Энтони. Подняв руку, он заслонил глаза от солнца, пока оценивал плоды своего труда. Он бы сказал, что на этот раз работа была проделана блестяще. Дьявольски изощренно. Гениально. - Существует ли хоть малейший шанс, что ты способен воздержаться от богохульств в присутствии леди? – подал голос муж Дафны, Саймон, герцог Гастингс. - Она не леди, - проворчал Энтони. – Она моя сестра. - Она моя жена. Энтони ухмыльнулся: - Она была моей сестрой до этого. Саймон повернулся к Кейт, ковырявшей молотом в траве. Молот был зеленым, что, как заявила Кейт, ее полностью удовлетворило, но Энтони-то лучше было знать. - Как ты его выносишь? – спросил Саймон. Кейт пожала плечами. - Это талант, которым обладают немногие. Сжимая черный молот, словно Чашу Святого Грааля, подошел Колин. - Можем начинать? – торжественно спросил он. Саймон от удивления раскрыл рот. - Молот Смерти? - Я очень умен, - подтвердил Колин. - Он подкупил экономку, - прорычала Кейт. - Ты подкупила моего камердинера, - напомнил ей Энтони. - Как и ты! - А я никого не подкупал, - сказал Саймон, ни к кому конкретно не обращаясь. Дафна снисходительно похлопала его по руке: - Ты не был рожден для этой семьи. - Как и она, - возразил ей муж, указывая на Кейт. Дафна обдумала это утверждение. - Она – исключение, - в конце концов, заключила она. - Исключение? – переспросила Кейт. - Это лучший из комплиментов, - просветила ее Дафна. Помолчав, она добавила: - В этом контексте. – Потом повернулась к Колину. - Сколько? - «Сколько» что? - Сколько ты заплатил экономке? Колин ухмыльнулся. - Десять фунтов. - Десять фунтов? – почти выкрикнула Дафна. - Ты с ума сошел? – спросил Энтони. - Ты дал камердинеру пять, - напомнила ему Кейт. - Надеюсь, это была не самая хорошая экономка, - проворчал Энтони, - потому что она наверняка уволится до конца дня, с таким-то количеством денег в кармане. - Все экономки хороши, - слегка раздраженно ответила Кейт. - Десять фунтов, - повторила Дафна, покачав головой. – Я собираюсь рассказать об этом твоей жене. - Не стесняйся, - спокойно ответил Колин, кивнув в сторону установленных для пэлл-мэлла ворот. – Она как раз здесь. Дафна взглянула в указанном направлении: - Пенелопа здесь? - Пенелопа здесь? – рявкнул Энтони. – С какой стати? - Она моя жена, - ответил Колин. - Раньше она никогда не приходила. - Ей хотелось увидеть, как я выиграю, - парировал Колин, наградив брата слащавой улыбкой. Энтони с трудом поборол желание задушить его. - И с чего ты взял, что у тебя получится победить? Колин помахал перед братом черным молотом. - Победа уже у меня в руках. - Всем доброго дня, - поздоровалась Пенелопа, неторопливо спускаясь к собравшимся. - Никаких возгласов и аплодисментов, - предупредил ее Энтони. Пенелопа удивленно моргнула: - Прошу прощения? - И ни в коем случае не приближайся ближе, чем на десять шагов, к своему мужу, - добавил Энтони. В самом деле, кто-то же должен был убедиться, что в игре останется хотя бы намек на соблюдение этических принципов. Пенелопа взглянула на Колина, кивками головы измерила расстояние между ними и, насчитав девять шагов, отступила еще на шаг. - Мошенничать тоже нельзя, - предостерег ее Энтони. - По крайней мере, по-новому, - добавил Саймон. - Ранее принятые методы обмана допустимы. - Могу я разговаривать с мужем по ходу игры? - кротко осведомилась Пенелопа. - Нет! – Раздался хор из трех голосов. - Заметь,  - обратился к ней Саймон, - у меня нет никаких возражений. - Как я уже говорила, - сказала Дафна, проскользнув мимо него и направляясь к воротцам, чтобы проверить их расположение, - ты не был рожден для этой семьи. - Где Эдвина? – живо поинтересовался Колин, бросив взгляд на дом. - Она скоро подойдет, - отозвалась Кейт. – Заканчивает завтрак. - Из-за нее задерживается игра. Кейт повернулась к Дафне: - Моя сестра не разделяет нашего пристрастия к пэлл-мэллу. - Она считает нас помешанными? – уточнила Дафна. - Именно. - Что ж, очень мило с ее стороны приезжать сюда каждый год, - ответила Дафна. - Это традиция, - рявкнул Энтони. Он сумел завладеть оранжевым молотом и теперь помахивал им над воображаемым шаром, прищурив глаза, как будто примеривался к цели. - Он же не тренировался с этим порядком ворот? – задал вопрос Колин. - Как бы у него получилось? – ответил Саймон. – Энтони установил их только сегодня утром. Мы все наблюдали за этим процессом. Колин проигнорировал его и повернулся к Кейт: - В последнее время за ним не замечалось каких-либо загадочных ночных исчезновений? Та изумленно уставилась на Колина: - Ты думаешь, он выбирался из дома, чтобы поиграть в пэлл-мэлл при свете луны? - От него всего можно ожидать, - проворчал Колин. - Я тоже так думаю, - согласилась Кейт, - но уверяю тебя, он спал в собственной постели. - Дело не в том, где он спал, - сообщил ей Колин, – а в соревновании. - Это не подходящая тема для обсуждения в присутствии леди, - заметил Саймон, но было ясно, что сам он наслаждался разговором. Энтони послал Колину сердитый взгляд, затем, для ровного счета, направил еще один в сторону Саймона. Разговор становился нелепым, и уже давно пора было начинать матч. - Где Эдвина? – задал он вопрос. - Вон она, спускается с холма, - ответила Кейт. Подняв голову, Энтони увидел, как Эдвина Бэгвелл, младшая сестра Кейт, с трудом спускается вниз по склону. Она никогда не была поклонницей длительных прогулок, и Энтони легко мог представить, как бедняжка вздыхает и закатывает глаза. - В этом году я возьму розовый, - объявила Дафна, вытащив из набора один из оставшихся молотов. – Ощущаю себя женственной и утонченной. – Она послала братьям лукавый взгляд. – Обманчивое чувство. Саймон подошел к ней сзади и выбрал желтый молот. - Голубой, разумеется, для Эдвины. - Эдвина всегда получает голубой, - пояснила Кейт Пенелопе. - Почему? Кейт запнулась. - Не знаю. - А как насчет фиолетового? – спросила Пенелопа. - О, мы никогда его не используем. - Почему? Кейт опять задумалась. - Не знаю. - Традиция, - встрял Энтони. - Тогда почему все, кроме нее, каждый год выбирают молот другого цвета? – настаивала Пенелопа. Энтони повернулся к брату. - Она всегда задает так много вопросов? - Всегда. Он снова повернулся к Пенелопе и ответил: - Нам так нравится. - Я здесь! – приветливо выкрикнула Эдвина, приближаясь к остальным игрокам. – О, опять голубой. Как заботливо с вашей стороны. – Она взяла свой молот и взглянула на Энтони. – Ну что, начнем игру? Тот ответил кивком и повернулся к Саймону. - Ты первый, Гастингс. - Как всегда, - пробормотал Саймон и поставил свой шар на стартовую позицию. – Отойдите, - предупредил он, хотя рядом в пределах досягаемости никого не было. Затем размахнулся и с громким треском ударил по шару. Тот полетел над лужайкой, точно и прямо, приземлившись в нескольких ярдах [5] от следующих ворот. - О, блестящий удар! – радостно вскрикнула Пенелопа, захлопав в ладоши. - Я же сказал, никаких подбадриваний и аплодисментов, - прорычал Энтони. Хоть кто-нибудь в наши дни может следовать правилам? - Даже для Саймона? – уточнила Пенелопа. – Я думала, это касается только Колина. Энтони аккуратно установил свой шар. - Шум отвлекает. - Поскольку остальным это не мешает, - успокоил ее Колин, - подбадривай на здоровье, дорогая. Но она сохраняла молчание, пока Энтони прицеливался. Его удар был даже более мощным, чем у герцога, и шар прокатился еще дальше. - Хммм, как не повезло, - сказала Кейт. Энтони развернулся и подозрительно уставился на нее. - Что ты имеешь в виду? Это был великолепный удар. - Ну да, но… - С дороги, - приказал Колин, направляясь к стартовой позиции. Энтони поймал взгляд жены: - Что ты имела в виду? - Ничего особенного, - небрежно проговорила Кейт, - только то, что там слегка грязно. - Грязно? – Энтони устремил взгляд к своему шару, потом снова посмотрел на жену, потом опять на шар. – В последнее время дождей не было. - Хммм… Нет. Он снова посмотрел на жену. Его сводящую с ума, дьявольски изобретательную и напрашивающуюся-чтобы-ее-поскорее-посадили-под-замок жену. - И каким же образом там стало грязно? - Ну, возможно, не грязно… - Не грязно, - повторил Энтони с гораздо большим терпением, чем она заслуживала. - «Лужисто», возможно, будет более подходящим словом. Он потерял дар речи. - Лужисто? – Кейт слегка поморщилась. – Как из лужи можно было сделать наречие? Энтони шагнул по направлению к жене. Она бросилась за спину Дафны. - Что происходит? – повернувшись, спросила та. Кейт высунула голову из-за ее спины и триумфально улыбнулась. - Полагаю, он собирается меня убить. - При таком количестве свидетелей? – уточнил Саймон. - Каким образом, - потребовал ответа Энтони, - в разгар самой сухой на моей памяти весны появилась лужа? Кейт послала ему еще одну из своих раздражающих улыбочек. - Я пролила свой чай. - В таком количестве? Она пожала плечами. - Я замерзла. - Замерзла. - И хотела пить. - А также, очевидно, споткнулась, - вставил Саймон. Энтони зло уставился на зятя. - Ну, если ты действительно собираешься убить ее, - произнес Саймон, - ты не мог бы подождать, пока моя жена уйдет с твоего пути? – Он повернулся к Кейт. – Как ты узнала, где сделать лужу? - Он такой предсказуемый, - ответила та. Энтони стиснул пальцы и пристально посмотрел на ее горло. - Каждый год, - сказала Кейт, улыбаясь ему в лицо, – ты ставишь первые воротца в одном и том же месте и всегда посылаешь шар именно туда. Колин выбрал этот момент, чтобы вставить свою реплику. - Твой удар, Кейт. Та выскочила из-за спины Дафны и подбежала к стартовому шесту. - Все честно, дорогой муж, - весело крикнула она. А затем наклонилась вперед, прицелилась и послала зеленый шар в полет. Прямо в центр лужи. Энтони счастливо вздохнул. Все-таки в этом мире еще существовала справедливость. Тридцать минут спустя Кейт ожидала хода возле третьих ворот. - Сочувствую по поводу всей этой грязи, - сказал Колин, проходя мимо прогулочным шагом. Женщина испепелила его взглядом. Спустя минуту подошла Дафна. - У тебя капелька в… - она указала на волосы Кейт. – Да, здесь, - добавила она, когда та яростно потерла висок. – Хотя есть еще немного, ну…- Дафна прочистила горло. – Э-э-э-э… везде. Кейт сердито посмотрела на золовку. Саймон подошел и присоединился к женщинам. Боже правый, неужели всем обязательно проходить мимо третьих ворот по дороге к пятым? - У тебя тут немного грязи, - услужливо подсказал мужчина. Пальцы Кейт крепче обхватили молот. Его голова была совсем близко. - Но, по крайней мере, она смешана с чаем, - добавил он. - Что это должно означать? – спросила Дафна. - Точно не знаю, - услышала Кейт, в то время как Саймон с Дафной направились к воротцам под номером пять, - но мне показалось, что я должен был что-то сказать. Кейт сосчитала про себя до десяти. Конечно же, следующей появилась Эдвина, за которой, отстав на три шага, следовала Пенелопа. Эта пара стала чем-то вроде команды: Эдвина выполняла все удары, а Пенелопа давала советы относительно стратегии. - О Кейт, - произнесла Эдвина с жалостливым вздохом. - Лучше ничего не говори, - прорычала Кейт. - Но ты же сама сделала эту лужу, - справедливо заметила Эдвина. - Чья ты сестра, в конце концов? – спросила Кейт. Эдвина послала ей лукавую улыбку. - Сестринская преданность не может затмить мое чувство справедливости. - Это пэлл-мэлл. Тут не может быть и речи о справедливости. - Очевидно, нет, - заметила Пенелопа. - Десять шагов,  - предупредила Кейт. - От Колина, но не от тебя, - ответила Пенелопа. – Хотя я уверена, что мне всегда следует оставаться хотя бы на расстоянии длины молота. - Не продолжить ли нам путь? – осведомилась Эдвина. Она повернулась к Кейт. – Мы только что прошли четвертые воротца. - И вам обязательно надо было выбрать самый длинный путь? – проворчала Кейт. - Но мне показалось, это так по-спортивному – нанести тебе визит, - запротестовала Эдвина. Они с Пенелопой собрались уходить, и у Кейт вырвался вопрос. Она не смогла сдержаться. - Где Энтони? Эдвина с Пенелопой повернулись. - Ты действительно хочешь  знать? – спросила Пенелопа. Кейт заставила себя кивнуть. - Боюсь, он около последних ворот, - ответила Пенелопа. - Перед или за? – выдавила Кейт - Прошу прощения? - Он перед воротами или за ними? – повторила она нетерпеливо. А когда Пенелопа не ответила сразу, добавила: - Он еще не прошел эти чертовы ворота? Пенелопа удивленно моргнула. - Э-э-э, нет. Думаю, ему понадобится еще где-то два удара. Возможно, три. Прищурившись, Кейт наблюдала, как удалялись Эдвина с Пенелопой. Она не могла победить – у нее не осталось никаких шансов. Но если она не сможет одержать победу, тогда ей-Богу, этого не сможет сделать и Энтони. Сегодня он не заслужил победы, только не после того, как подставил ей подножку и послал прямиком в лужу грязи. О, он утверждал, что это был несчастный случай, но Кейт находила очень подозрительным то, что его шар вылетел из лужи, посылая вокруг себя брызги, в тот самый момент, как она шагнула к своему шару. Ей пришлось слегка подпрыгнуть, чтобы уклониться от летящего снаряда, и она уже поздравляла себя с  блестящей реакцией, когда Энтони развернулся с откровенно фальшивым «Что с тобой?». В его руках – как раз на уровне ее лодыжек – мелькнул молот. Кейт была не в состоянии увернуться и от этого удара – и полетела в грязь. Лицом вниз. И у Энтони еще хватило наглости, чтобы предложить ей носовой платок. Она собиралась убить его. Убить. Убить, убить, убить. Но сначала надо убедиться, что он не выиграет. *** Энтони широко улыбался – даже насвистывал – пока ждал своей очереди. Ожидать следующего хода приходилось до смешного долго. И все из-за Кейт, которая находилась так далеко, что кому-то приходилось бегать назад, чтобы сообщать ей, когда наступала ее очередь, не говоря уж об Эдвине, которая никогда, казалось, не понимала достоинства быстрой игры. Последние четырнадцать лет игра сестры Кейт и так не отличалась скоростью, с этими ее прогулками, как будто весь день впереди. Теперь же рядом с ней находилась Пенелопа, которая не позволяла ударить по шару без того, чтобы провести анализ и дать совет.  Но на этот раз Энтони не возражал. Пока он настолько опережал соперников, что никто не мог нагнать его. И как будто для того, чтобы сделать его победу совсем сладкой, Кейт была на последнем месте. Настолько далеко, что у нее не было надежды догнать хоть кого-нибудь. Этот факт почти примирил его с тем, что Колин завладел Молотом Смерти. Энтони повернулся к последним воротцам. Ему нужен был один удар, чтобы вывести шар на подготовительную позицию, и еще один, чтобы провести его через воротца. После этого оставалось лишь направить шар к финальному шесту и закончить игру сигналом. Проще некуда. Лорд Бриджертон мельком взглянул через плечо. Ему было видно Дафну, стоявшую около старого дуба. Она находилась на вершине холма и поэтому могла видеть все происходящее внизу.  - Чья очередь? – прокричал Энтони. Дафна вытянула шею, рассматривая остальных игроков у подножия холма. - Колина, я полагаю, - обернувшись, произнесла она, - а это означает, что следующий ход у Кейт. В ответ Энтони только улыбнулся. В этом году он установил воротца немного в другом порядке. Чтобы пройти их все, игроки должны были следовать по круговому маршруту. Это означало, что сейчас он был ближе к Кейт, чем ко всем остальным игрокам. На самом деле, Энтони достаточно было пройти всего десять ярдов на юг, и он смог бы наблюдать за тем, как она пыталась пройти четвертые воротца. Или все-таки это были третьи? Так или иначе, Энтони не собирался пропускать такое зрелище. Так что, усмехнувшись, он потрусил в нужном направлении. Должен ли он что-нибудь крикнуть? Кейт была бы еще больше раздражена, если бы Энтони это сделал. Но это было бы жестоко. Хотя… КРЭК! Энтони оторвался от своих размышлений  как раз вовремя, чтобы увидеть, как зеленый шар несется в его направлении. Какого черта? Кейт издала триумфальный возглас и, подобрав юбки, бросилась бежать. - Что, во имя Господа, ты делаешь? – спросил Энтони. – Четвертые воротца в той стороне. – Он ткнул пальцем в соответствующем направлении, хотя понимал, что она знала, где они находились. - Я только на третьих, - лукаво ответила Кейт, - да и все равно, я махнула рукой на победу. На данный момент это безнадежно, ты так не считаешь? Энтони посмотрел на Кейт, потом на ее шар, мирно лежащий возле последних ворот. Потом снова на жену. - О нет, ты не посмеешь, - прорычал он. Она медленно улыбнулась. Коварно. Словно ведьма. - Следи, как я это сделаю. Именно в этот момент Колин сбежал со склона. - Твоя очередь, Энтони! - Как это? – спросил тот. – Кейт только что сделала свой удар, так что еще остаются Дафна, Эдвина и Саймон. - Мы проделали все очень быстро, - ответил Саймон, подходя широким шагом. – Естественно, мы не хотели пропустить такое. - О, ради Бога, - пробормотал Энтони, увидев, что все остальные торопятся присоединиться к ним. Он прошествовал к своему шару, прищурившись, будто прицеливался для удара. - Будь осторожен с корнями деревьев! – крикнула Пенелопа. Энтони стиснул зубы. - Это не было подбадриванием, - сказала Пенелопа с невинным выражением лица. – Я уверена, предупреждение нельзя расценивать, как подбадривание… - Заткнись, - процедил Энтони. - Мы все участвуем в игре, - произнесла Пенелопа, ее губы задрожали. Энтони повернулся. - Колин! – рявкнул он. – Если ты не хочешь стать вдовцом, будь добр, заставь свою жену замолчать. Колин подошел к Пенелопе. - Я люблю тебя, - сказал он, целуя ее в щеку. - И я… - Хватит! – взорвался Энтони. Когда все взгляды повернулись к нему, он добавил, вернее, проворчал: - Я пытаюсь сконцентрироваться. Кейт придвинулась немного ближе. - Отойди от меня, женщина. - Я просто хочу посмотреть, - ответила Кейт. – Едва ли, находясь все это время так далеко, я имела хоть один шанс увидеть что-нибудь в этой игре. Энтони прищурился. - Возможно, я виноват в том, что ты упала в грязь, и, пожалуйста, обрати внимание на ударение на слове «возможно», которое не подразумевает никакого подтверждения с моей стороны… Энтони сделал паузу, совершенно явно игнорируя остальных собравшихся, которые изумленно смотрели на него. - Однако, - продолжал он, - я не в состоянии понять, почему я ответственен за то, что ты находишься на последнем месте. - Грязь сделала мои руки скользкими, - выдавила из себя Кейт. – Я не могла как следует схватить молот. Отведя ее в сторону, Колин сказал, слегка поморщившись: - Я боюсь, это слабый аргумент, Кейт. Как бы мне ни было больно, придется присудить это очко Энтони. - Прекрасно, - ответила Кейт, бросив на Колина испепеляющий взгляд. – В этом никто, кроме меня, не виноват. Как бы то ни было… И замолчала. - Э-э-э-э, «как бы то ни было» что? – наконец, спросила Эдвина. Стоя там, вся покрытая грязью, Кейт выглядела, как королева. - Однако, - продолжила она высокомерно, - я не обязана радоваться проигрышу. И поскольку это пэлл-мэлл, а мы являемся Бриджертонами, играть честно не обязательно. Энтони покачал головой и, отступив, нагнулся, чтобы прицелиться. - А на этот раз права она, - заметил Колин, снова выставив себя докучливым негодяем, каковым он и был. – Уважительное отношение к сопернику никогда не ценилось в этой игре. - Помолчи, - прорычал Энтони. - На самом деле, - продолжал Колин, - кто-нибудь мог бы привести аргумент, что… - Я сказал, помолчи. - …обратное верно, и что неуважением к сопернику… - Заткнись, Колин. - …будет, на самом деле, его восхваление и… Энтони решил сдаться и нанести удар. Иначе они стояли бы здесь до следующего Михайлова дня [6] . Колин вообще не собирался замолкать – только не тогда, когда полагал, что имеет шанс позлить брата. Энтони заставил себя не слушать ничего, кроме ветра. Или, по крайней мере, попытался. Он прицелился. Размахнулся. Крэк! Не слишком сильно, не слишком. Шар прокатился вперед, увы, недостаточно далеко. В следующей попытке Энтони не сможет пройти последние воротца. По крайней мере, не сможет без божественного вмешательства, достаточного, чтобы послать шар вокруг камня размером с кулаком. - Колин, ты следующий, - сказала Дафна, но тот уже бежал к своему шару. Он ударил, не целясь, и прокричал: - Кейт! Она вышла вперед и прищурилась, оценивая ситуацию на поле. Ее шар находился на расстоянии около фута [7] от шара Энтони. Однако с другой стороны лежал камень, а это означало, что если бы Кейт попыталась навредить мужу, она не смогла бы выбить его шар достаточно далеко – камень непременно помешал бы. - Любопытная дилемма, - пробормотал Энтони. Кейт ходила кругами вокруг шаров. - Если бы я позволила тебе победить, - размышляла она, - это было бы романтичным жестом. - Твое разрешение тут ни при чем, - поддел ее Энтони.  - Неверный ответ, - процедила Кейт и прицелилась. Энтони прищурился. Что она делает? Кейт довольно сильно ударила, нацелившись не по центру его шара, а в левый бок, отчего тот закрутился по спирали вправо. Поскольку удар был под углом, Кейт не могла отправить его шар так далеко, как это получилось бы, ударь она прямо, но этого было достаточно, чтобы направить его на вершину холма. Прямо на вершину. На самую вершину… А потом вниз по склону. Кейт издала восторженный вопль, который был бы уместен даже на поле битвы. - Ты заплатишь за это, - произнес Энтони. Она была слишком занята, прыгая от счастья, чтобы обращать на него хоть какое-то внимание. - Как вы полагаете, кто теперь выиграет? – задала вопрос Пенелопа. - Знаешь, - спокойно проговорил Энтони, - мне все равно. Он направился к зеленому шару и прицелился. - Подожди, сейчас не твой ход! – выкрикнула Эдвина. - И это не твой шар, - добавила Пенелопа. - Да что вы говорите? – пробормотал Энтони и с размаху ударил по шару Кейт, с громким стуком отправив его через лужайку, вниз по пологому склону, прямиком в озеро. Кейт возмущенно фыркнула. - Это было очень неспортивно с твоей стороны! Энтони послал ей сводящую с ума улыбочку. - Как ты говорила, все честно, женушка. - Вылавливать его будешь ты, - парировала Кейт. - Ты единственная, кто нуждается в купании. Дафна хихикнула и произнесла: - Я думаю, теперь должен быть мой ход. Продолжим? Она развернулась и направилась к своему шару, Саймон, Эдвина и Пенелопа двинулись следом. - Колин! – рявкнула Дафна. - Ох, ну хорошо, - проворчал тот и поплелся вслед за ними. Кейт подняла взгляд на мужа, ее губы начали подергиваться. - Ну, - сказала она, почесав ухо, которое было особенно заляпано грязью, - я полагаю, для нас игра окончена. - Я бы тоже так сказал. - В этом году ты был великолепен. - Как и ты, - добавил Энтони, улыбнувшись жене. – Лужа была гениальным ходом. - Мне кажется, да, - согласилась Кейт без ложной скромности. - И, ну, в общем, по поводу грязи… - Это задумывалось не совсем так, - пробормотал он. - Я бы поступила точно так же, - призналась она. - Да, я знаю. - Я грязная, - произнесла Кейт, осматривая себя. - Озеро вон там, - предложил Энтони. - Там слишком холодно. - Тогда ванна? Кейт обольстительно улыбнулась. - Ты присоединишься ко мне? - Само собой. Энтони протянул жене руку, и они вместе направились к дому. - Должны ли мы сказать им, что уходим? – спросила Кейт. - Нет. - Ты же понимаешь, что Колин попытается украсть черный молот. Энтони взглянул на жену с интересом. - Ты думаешь, он попытается увезти его из Обри-Холла? - А ты бы увез? - Безусловно, - отозвался Энтони тоном, не вызывающим сомнений. – Нам надо объединить силы. - О, несомненно. Они прошли несколько ярдов, и Кейт нарушила молчание: - Но как только он вернется к нам… Энтони посмотрел на нее в ужасе. - О, тогда уже каждый сам за себя. Ты же не думаешь… - Нет, - торопливо ответила его жена. – Безусловно, нет. - Тогда договорились, - проговорил Энтони с некоторым облегчением. В самом деле, в чем бы был весь смысл развлечения, если б он не мог сражаться с Кейт и одержать над ней вверх? Прошло еще несколько секунд, и Кейт опять заговорила: - Я собираюсь победить в следующем году. - Я знаю, что ты на это рассчитываешь. - Нет, я это сделаю. У меня есть идеи. Стратегии. Энтони рассмеялся, затем склонился, чтобы поцеловать ее, не обращая внимания на то, что она была перепачкана грязью по самый кончик носа. - У меня тоже есть идеи, - сказал он с улыбкой. - И много-много стратегий. Кейт облизнула губы. - Мы уже говорим не о пэлл-мэлл? Энтони покачал головой. Обняв мужа, Кейт притянула его голову к себе. И затем, за мгновение до того, как губы Энтони накрыли ее рот, он услышал ее вздох… - Хорошо. ___________________________ [1] «Макбет» - пьеса У. Шекспира. [2] Эти слова напеваются в ритме первых аккордов Пятой симфонии Бетховена. [3] Пэлл-мэлл – игра на открытом воздухе, напоминающая крокет. На лужайке в определенном порядке расставляются воротца, и игроки бьют молотами по деревянным шарам, стараясь, чтобы те пролетали через воротца. Цель игры – первым достигнуть последних ворот, пройдя их все поочередно. В семье Бриджертонов игра в пэлл-мэлл занимала особое место. Под заказ был сделан набор для игры из восьми молотов и восьми шаров различных цветов – для каждого из восьми детей Бриджертонов. Самым любимым молотом Энтони Бриджертона был черный молот – Молот Смерти. Но когда Кейт пригласили сыграть с Бриджертонами в первый раз, она выбрала именно черный молот и победила Энтони, зашвырнув его шар в озеро. Подробно игра в пэлл-мэлл описана в романе Джулии Куин «Виконт, который любил меня». [4] «Летим, вскочив на помело» - фраза из «Макбет» в переводе Б. Пастернака. Эту фразу произносят три ведьмы, в том числе Первая ведьма, роль которой отдали Кейт Бриджертон в постановке пьесы, состоявшейся в прошлом месяце. [5] Ярд – английская мера длины, равен 0,9144 метра. [6] Михайлов день – день народного календаря, отмечаемый 8 (21) ноября. Связан с окончанием свадебного сезона, последний осенний праздник. После Михайлова дня заканчивались свадьбы. День Михаила-архангела считается в народе за первый шаг «необлыжной зимы». [7] Фут – английская мера длины, равен 30.48 см. На пути к свадьбе: 2 эпилог 21 июня 1840 Поместье Катбэнк вблизи Уинкфилд, Беркшир Мой любимый Гарет! Питаю надежду, что это письмо найдет тебя в добром здравии. Не могу поверить, что вот уже почти две недели, как я покинула Клэр-хаус и уехала в Беркшир. Люси просто огромна! Уму непостижимо, как она до сих пор не родила. Если бы я стала такой, нося под сердцем Джорджа или Изабеллу, то, уверена, беспрестанно бы жаловалась. (Я также убеждена, что ты не станешь напоминать мне о моем роптании на сносях.) Однако Люси утверждает, что ее теперешняя беременность отличается от предыдущих. И я склонна ей верить, так как видела ее накануне рождения Бена, и, клянусь, она танцевала джигу. Я бы призналась, что ужасно завидую, но это выставило бы меня невоспитанной особой и плохой матерью, а, как мы оба знаем, я всегда благовоспитанна. И время от времени во мне пробуждается материнский инстинкт. Кстати о наших отпрысках, Изабелла веселится вовсю. Полагаю, она с удовольствием проведет лето в компании кузенов и кузин. Наша дочь обучила их сквернословить по-итальянски. Я попыталась ее пожурить, но, уверена, Изабелла поняла, что в глубине души я ею восхищаюсь. Женщине непременно нужно уметь ругаться на иностранном языке, так как родной нам в светском обществе заказан. Я понятия не имею, когда вернусь домой. Сейчас я даже не удивлюсь, если Люси родит не раньше июля. И я, разумеется, пообещала остаться ненадолго после рождения ребенка. Возможно, ты мог бы прислать сюда Джорджа? Мне кажется, тут никто и глазом не моргнет, если к полчищу детей добавится еще один. Твоя преданная жена, Гиацинта Постскриптум. Хорошо, что я еще не запечатала письмо. Люси только что родила близнецов. Близнецов! Боже праведный, что же они будут делать еще с двумя детьми? Просто ума не приложу. *** – Я не выдержу еще одного раза. Люси Бриджертон говорила подобное и прежде – семь раз, если быть точным, – но сейчас в самом деле не шутила. И не потому, что всего полчаса назад родила своего девятого ребенка – ведь она стала настоящей докой в произведении на свет малышей и могла сделать это, не испытывая почти никаких затруднений. Вот только… Близнецы! Почему никто не сказал, что она, оказывается, носила близнецов? Неудивительно, что последние несколько месяцев ей было так плохо. Малыши в ее животе, наверное, проводили боксерский поединок. Грегори с улыбкой посмотрел на нее и произнес: – Две девочки. Мальчишки будут разочарованы, что перевес теперь на стороне сестер. – Мальчишки получат право на владение собственностью, голосование и ношение брюк, – возразила сестра Грегори Гиацинта, которая приехала помочь невестке под конец беременности. – Им придется стерпеть. Люси тихонько хихикнула. Да уж, Гиацинта всегда переходила прямо к сути вопроса. – А твой супруг знает, что ты участвуешь в общественной компании в защиту прав женщин? – спросил ее брат. – Муж во всем и всегда меня поддерживает, – любезно ответила Гиацинта, не сводя глаз со спеленатого крошечного младенца у нее на руках. – Твой супруг – святой, – заметил Грегори, воркуя над своим маленьком свертком. – Или же, возможно, просто сумасшедший. В любом случае, я ему по гроб жизни благодарен за то, что он на тебе женился. – Как ты его терпишь? – спросила Гиацинта, склоняясь над Люси, которая чувствовала себя очень странно. Та открыла было рот, чтобы ответить, но Грегори ее перебил: – Я наполняю ее жизнь невероятной радостью. И благополучием, и светом, и всем идеальным и хорошим. Гиацинту буквально передернуло от отвращения. – Ты просто завидуешь, – заявил Грегори. – Чему? – уточнила его сестра. Счастливый отец двух малышек лишь отмахнулся от подобного неважного, по его мнению, вопроса. Люси закрыла глаза и улыбнулась, наслаждаясь перепалкой брата и сестры. Грегори и Гиацинта все время подтрунивали друг над другом, даже теперь, когда им обоим было без малого по сорок лет. Но несмотря на постоянные шпильки, – а возможно, и благодаря им, – между братом и сестрой существовала крепкая связь. Гиацинта была даже излишне преданна брату: только через два года после свадьбы Грегори она прониклась к невестке симпатией. Люси полагала, что Гиацинта недолюбливала ее не без оснований: ведь она, Люси, едва не вышла замуж за другого мужчину. Хотя нет, она все же вышла замуж за другого, но, к счастью для нее, влиятельность маркиза и графа (в придачу к внушительной сумме, пожертвованной на нужды англиканской церкви) сделали возможным аннулирование брака, хотя, строго говоря, подобная практика была не принята. Однако все это осталось в прошлом. Гиацинта теперь для нее будто сестра, как, впрочем, и остальные сестры Грегори. Как же чудесно оказалось выйти замуж за мужчину из многодетной семьи. Вот поэтому Люси так радовалась, что у них с супругом родилось столько малышей. – Девять, – прошептала она, открывая глаза и глядя на два свертка с младенцами, которые нуждались в именах. Да и в волосах, если уж на то пошло. – Кто бы мог подумать, что у нас будет девять детей? – Моя мать наверняка скажет, что разумный человек остановился бы на восьми, – ответил Грегори и, улыбнувшись, предложил жене: – Хочешь подержать кого-нибудь из них? Его супруга почувствовала прилив материнского блаженства. – О да! Повитуха помогла роженице сесть, и Люси взяла на руки одну из новорожденных дочерей. – Она такая розовенькая, – прошептала Люси, прижимая к груди маленький сверток. Малышка вопила, словно банши, но матери этот звук казался прекраснейшим на свете. – Розовый – замечательный цвет. Он приносит мне удачу, – заявил Грегори. – А у этой крепкая хватка, – заметила Гиацинта, повернувшись, чтобы все увидели ее мизинец в кулачке младенца. – Они обе совершенно здоровы, а вы ведь знаете, близнецы часто очень слабенькие, – сказала повитуха. Грегори наклонился и поцеловал Люси в лоб. – Я счастливчик, – прошептал он. Люси слабо улыбнулась. Она тоже чувствовала себя невероятно счастливой, но в силу усталости лишь прошептала: – Мне кажется, пора остановиться. Прошу, скажи, что этого достаточно. Грегори с любовью улыбнулся. – Пора остановиться, – заявил он. – По крайней мере, я уж постараюсь. Люси благодарно кивнула. Ей тоже не хотелось отказываться от радостей супружеской постели, но должен же найтись способ покончить с этим нескончаемым потоком младенцев. – И как мы их назовем? – спросил Грегори, корча рожицы малышке на руках у Гиацинты. Люси кивнула повитухе и отдала ей дочку, чтобы снова лечь. У роженицы тряслись руки, так что она боялась не удержать ребенка даже на постели. – Разве ты не хотел назвать дочь Элоизой? – прошептала она, закрывая глаза. Они назвали всех своих отпрысков в честь собственных братьев и сестер: Кэтрин, Ричард, Гермиона, Дафна, Энтони, Бенедикт и Колин. Имя Элоиза казалось очевидным выбором для следующей дочери. – Знаю, – ответил Грегори, и Люси поняла по его тону, что он улыбается. – Однако я не рассчитывал, что их окажется две. Услышав последнюю фразу, Гиацинта развернулась и возмущенно воскликнула: – Вы назовете другую Франческой! – Ну, она же следующая, – слегка самодовольно выпалил Грегори. Гиацинта застыла, разинув рот, и Люси бы не удивилась, если бы у золовки из ушей повалил пар. – Поверить не могу! – воскликнула та, сердито глядя на брата. – Ты назовешь своих детей в честь всех братьев и сестер, кроме меня! – Это просто счастливое совпадение, уверяю, – поддразнил ее Грегори. – Я полагал, что мы и Франческу обойдем вниманием. – Вы назвали дочку даже в честь Кейт! – Но ведь она стала нашим купидоном, – напомнил Гиацинте брат. – А ты напала на Люси в церкви. Люси прыснула бы со смеху, будь у нее больше сил. Гиацинте, однако, было не до смеха. – Она же выходила замуж за другого! – Как же ты злопамятна, сестрица. – Грегори повернулся к жене. – Она просто не может этого забыть. – Он снова держал на руках одну из новорожденных, вот только кого именно, Люси представления не имела. Да и муж вряд ли это знал. – Малышка – красавица, хотя такая кроха. Кажется, она поменьше, чем все остальные, – заметил Грегори и улыбнулся жене. – Близнецы всегда маленькие, – ответила повитуха. – О, разумеется, – прошептал счастливый отец. – А мне они маленькими не показались, – пожаловалась Люси и попыталась приподняться, чтобы взять другую малышку, но руки ее не держали. – Я так устала, – прошептала она. Повитуха нахмурилась: – Роды были не такими уж долгими. – Но она произвела на свет двух детей, – напомнил Грегори. – Да, но у нее уже их столько было. Роды проходят легче с каждым разом, – отрезала повитуха. – Мне нехорошо, – прошептала Люси. Грегори передал младенца служанке и наклонился к жене: – Что случилось? – Она побледнела, – услышала Люси встревоженный голос Гиацинты. Но голос золовки почему-то был тоненьким и доносился будто из длинной узкой трубки. – Люси? Люси? Она попыталась ответить и даже думала, что у нее получилось. Но не знала, шевелятся ли губы, и уж точно не услышала собственный голос. – Что-то не так, – резко и испуганно произнес Грегори. – Где доктор Джарвис? – Ушел. Его вызвали к другой роженице… к жене стряпчего. Люси силилась открыть глаза, желая увидеть лицо мужа и заверить его, что с ней все хорошо. Вот только это было не так. Боли она почти не чувствовала, во всяком случае тело ныло не сильнее, чем обычно после родов. Люси не могла описать свои ощущения, просто что-то пошло не так. – Люси? Люси! – Голос Грегори прорвался сквозь туман. Муж сжал ее руку и потряс. Люси хотелось его успокоить, но она словно находилась где-то далеко. И это неприятное ощущение расползалось от живота по ногам до самых кончиков пальцев. Все не так уж плохо, если не шевелиться. Возможно, сон… – Что с ней случилось? – требовательно спросил Грегори. Младенцы пронзительно орали за его спиной, но, по крайней мере, розовые малышки извивались, а вот Люси… – Люси? – Он настойчиво пытался ее дозваться, но в голосе слышался страх. – Люси? Лицо жены побелело, губы были обескровлены. Она не потеряла сознания, но никак не отзывалась. – Что с ней? Повитуха бросилась к изножью кровати, заглянула под покрывала и вскрикнула. Ее лицо стало таким же бледным, как у Люси. Грегори опустил глаза и успел заметить алое пятно на простыни. – Принесите мне еще полотенец, – потребовала женщина, и Грегори повиновался без разговоров. – Мне нужно еще. Давайте, поспешите! – мрачно приказала она, сунув несколько тряпок под бедра роженицы. – Я принесу, а ты оставайся, – предложила Гиацинта. Сестра бросилась в коридор, оставив Грегори подле повитухи. Он чувствовал себя беспомощным невеждой. Какой мужчина будет стоять как истукан, пока его жена истекает кровью? Но он не знал, что еще делать, помимо того, что передавать полотенца повивальщице, которая изо всех сил прижимала их к Люси. Грегори открыл рот, попытавшись что-то сказать. Кажется, у него даже получилось выдавить слово. Возможно. Скорее даже звук, ужасный стон страха, рвущийся из глубины души. – Где же полотенца? – спросила повитуха. Грегори кивнул и выбежал в коридор, чувствуя облегчение от полученного задания. – Гиацинта! Гиа… Люси закричала. – О боже! – Грегори пошатнулся и уцепился за дверной косяк. Дело было не в крови – ее он не боялся, – а в крике. Грегори даже не подозревал, что подобный вопль способно издать человеческое существо. – Что вы с ней творите? – спросил он дрожащим голосом, отрываясь от косяка. Смотреть было тяжко, а слушать и подавно, но, возможно, ему следует подержать жену за руку. – Я массирую ее живот, – проворчала повивальщица, с силой нажимая и стискивая. Люси еще раз закричала и едва не сломала Грегори пальцы. – Не думаю, что это хорошая мысль. Вы выдавливаете из нее кровь, ей нельзя терять… – Доверьтесь мне, я уже видела подобное бессчетное множество раз, – отрывисто произнесла повитуха. У несчастного супруга на языке вертелся вопрос: «Выжили ли те пациентки?» – но он ничего не сказал. Повитуха слишком уж помрачнела, ему не хотелось знать ответ. Теперь Люси уже просто стонала, но отчего-то так стало еще хуже. Она дышала часто и неглубоко, зажмурившись от боли из-за грубых прикосновений. – Остановите ее, умоляю, – захныкала бедняжка. Грегори с тревогой посмотрел на повивальщицу, которая теперь орудовала обеими руками: одной сверху… – О господи! – Он отвернулся, не в силах наблюдать за ее манипуляциями, и попытался увещевать жену: – Позволь ей помочь тебе. – Я принесла полотенца! – Гиацинта вбежала в спальню, застыла, глядя на Люси, и произнесла дрогнувшим голосом: – О боже мой! Грегори? – Заткнись! Он не хотел ни слышать сестру, ни говорить с ней, ни отвечать на ее вопрос. Он не знал! Боже милостивый, разве Гиацинта не видит, что он понятия не имеет, что происходит? И заставить его признаться в этом вслух – худшая из пыток. – Больно! Мне больно, – прорыдала Люси. – Знаю, знаю. Если бы я мог взять твои муки на себя, то так бы и сделал, клянусь. Грегори стиснул ладонь жены обеими руками, пытаясь передать ей свои силы. Ее хватка слабела, напрягаясь, лишь когда повитуха массировала особо энергично. И тут пальцы Люси разжались. Грегори перестал дышать и с ужасом посмотрел на повитуху, которая все еще стояла у кровати и с мрачной решимостью продолжала свои манипуляции. Та вдруг остановилась, прищурилась и отступила, но ничего не сказала. Гиацинта застыла, все еще держа в руках полотенца. – Что… что… – Сестра Грегори говорила так тихо, что даже не смогла закончить предложение. Повивальщица дотронулась до окровавленной постели рядом с Люси и сообщила: – Кажется… все. Грегори взглянул на пугающе неподвижную жену, а потом на повитуху. Он заметил, что женщина дышит свободнее, чего не позволяла себе, пока занималась молодой матерью. – Что значит «все»? – едва выдавил он. – Кровотечение прекратилось. Грегори медленно повернулся к Люси. Что значит «кровотечение прекратилось»? Разве так происходит не всегда? Почему же повивальщица просто стоит на месте? Разве она не должна что-нибудь делать? И разве он не должен что-нибудь делать? Или Люси… Грегори снова обратил внимание на повитуху, чувствуя, как в душе нарастает тревога. – Ваша жена жива, – быстро проговорила та. – По крайней мере, мне так кажется. – Вам так кажется? – переспросил Грегори погромче. Повитуха пошатнулась. Она была вся в крови и выглядела измученной, но Грегори было наплевать, даже если она с ног свалится от усталости. – Помогите Люси, – потребовал он. Повивальщица взяла больную за запястье, чтобы нащупать пульс. Кивнула, уловив ритм, а затем заявила: – Я сделала все, что могла. – Нет, – отрезал Грегори, не желая верить, что на этом все. Всегда можно что-то сделать. – Нет! – снова повторил он. – Нет! – Грегори, – прервала Гиацинта брата, коснувшись его плеча. Он стряхнул ее руку и угрожающе навис над повитухой: – Сделайте же что-нибудь! Вы должны что-то сделать! – Она потеряла очень много крови, – ответила повивальщица, привалившись к стене. – Нам остается только ждать. Я не знаю, как все сложится. Некоторые роженицы поправляются, а другие… – Она замолчала. Возможно, потому, что не хотела об этом говорить. А возможно, увидев выражение лица перепуганного супруга. Грегори сглотнул. Обычно он был довольно сдержан и не выходил из себя, но сейчас его снедало желание взорваться, завопить, заколотить по стенам, найти способ собрать всю эту кровь и залить обратно в Люси… Он едва мог дышать под гнетом этих эмоций. Гиацинта тихонько подошла к брату и взяла его за руку. Он машинально переплел свои пальцы с ее, ожидая, что сестра скажет: «С ней все будет хорошо» или «Все будет хорошо, только верь». Однако она молчала. Ведь это была Гиацинта, а она никогда не врала. Но она была здесь. Слава богу, сестра тут. Гиацинта пожала его руку, и Грегори знал, что она останется ровно столько, сколько будет ему нужна. Он заморгал, глядя на повитуху и пытаясь выдавить хотя бы слово. – Что если… – Нет! – Когда, – сбивчиво произнес он. – Что нам делать, когда она очнется? Повитуха сначала посмотрела на Гиацинту, что по какой-то причине рассердило Грегори. – Она будет крайне слаба. – Но с ней все будет хорошо? – спросил он, едва ли не цепляясь к словам повивальщицы. Она посмотрела на него с ужасным выражением лица: смесью жалости, печали и смирения и, наконец, ответила: – Трудно сказать. Грегори внимательно рассматривал ее, отчаянно пытаясь найти что-то еще, кроме недомолвок и банальностей. – Какого дьявола это значит? Повитуха избегала его взгляда. – Нередко в таких случаях начинается инфекция. – Почему? Женщина моргнула. – Почему? – почти прорычал Грегори, чувствуя, что Гиацинта сильнее сжала его руку. – Не знаю, просто так происходит. Повивальщица отступила на шаг. Грегори повернулся обратно к Люси, не в силах больше смотреть на повитуху, покрытую кровью его жены. Может, в этом не было ничьей вины, но он не мог более ни минуты выносить вид этой женщины. – Доктор Джарвис обязан вернуться, – глухо потребовал Грегори, взяв Люси за безвольную руку. – Я за этим прослежу, а еще прикажу служанке поменять простыни, – сказала Гиацинта. Грегори не поднял глаз. – Мне тоже пора уходить, – сообщила повитуха. Несчастный супруг ничего не ответил. Не сводя глаз с лица жены, он услышал удаляющиеся шаги, а затем тихий щелчок закрывающейся двери. – Люси, – прошептал он, пытаясь добавить в голос нотки поддразнивания. – Ла-ла-ла Люси. Ла-ла-ла Люси. – Этот глупый припев придумала в четыре года их дочурка Гермиона. Грегори изучал лицо любимой. Неужели она только что улыбнулась? Кажется, выражение ее лица чуть изменилось. Он продолжил дрожащим голосом: – Ла-ла-ла Люси, ла-ла-ла Люси. Грегори чувствовал себя идиотом, повторяя эту ерунду, но не знал, что еще говорить. Обычно он за словом в карман не лез, особенно с Люси, а теперь… что можно сказать в такую минуту? Вот поэтому он и сидел тут. Сидел, кажется, уже несколько часов. Сидел, пытаясь не забыть, как дышать. Сидел и прикрывал рот каждый раз, когда чувствовал, как рвется из горла рыдание, потому что не хотел, чтобы его услышала Люси. Сидел и отчаянно пытался не думать о том, как ему жить без нее. Она была для него целым миром. Затем, с появлением детей, пусть уже не заполняла его жизнь полностью, но оставалась ее центром. Солнцем. Его солнцем, вокруг которого вращалось все самое важное. Люси. Девушка, которую он едва не потерял, потому что слишком поздно понял, как ее обожает. Такая идеальная – попросту его вторая половинка, – что он чуть ее не упустил. Ждал любви, полной страсти и драматизма; ему даже в голову не приходило, что настоящая любовь может быть настолько уютной и простой. С Люси он мог часами сидеть в молчании. А мог болтать, как сорока. Сказать какую-нибудь глупость и не переживать. Заниматься любовью всю ночь напролет или несколько недель просто обнимать ее во сне. Это неважно. Все неважно, потому что они оба знали, что любят. – Я не смогу жить без тебя, – выпалил Грегори. Черт побери, он молчал целый час, и это все, что он сумел придумать? – То есть, смогу, потому что придется, но это будет ужасно, и, честно сказать, справлюсь я плохо. Я хороший отец лишь потому, что ты такая замечательная мать. Если она умрет… Грегори плотно зажмурился, пытаясь отбросить эту мысль. Он так старался не думать об этих трех словах. Три слова. Обычно под ними подразумевается «Я тебя люблю», а не… Он сделал глубокий прерывистый вздох и попытался подумать о чем-то другом. В приоткрытое окошко дул легкий бриз, и Грегори услышал радостный крик снаружи. Один из его детей – судя по голосу, сыновей. День выдался солнечным, и дети, наверное, играли в догонялки на лужайке. Люси любила смотреть, как они носятся на свежем воздухе, и сама бегала с ними, даже когда была уже на сносях и переваливалась, словно утка. – Люси, – прошептал Грегори, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Не оставляй меня, умоляю, не покидай! – Им ты нужна больше, – выдавил он, передвинувшись так, чтобы держать ее ладонь обеими руками. – Наши дети нуждаются в тебе сильнее. Ты же знаешь это. Хоть в жизни не скажешь, но ты знаешь. И мне ты необходима. Мне кажется, тебе и это известно. Однако жена не ответила и не пошевелилась. Но дышала. Слава богу, хотя бы дышала. – Отец? Грегори вздрогнул, услышав голос старшей дочери, и быстро отвернулся, чтобы взять себя в руки. – Я пришла посмотреть на малышек. Тетя Гиацинта разрешила, – пояснила вошедшая Кэтрин. Он кивнул, но не ответил. – Они миленькие. Я о младенцах, а не о тете Гиацинте. К своему сильному изумлению, Грегори улыбнулся. – Да, тетю Гиацинту нельзя назвать милой. – Однако я все равно ее люблю, – выпалила Кэтрин. – Знаю, я тоже, – ответил он, наконец повернувшись к дочери. Его Кэтрин была воплощением преданности. Кэтрин подошла и остановилась в изножье кровати. – Почему мама все еще спит? Грегори сглотнул. – Ну, она очень устала, лапочка, роды и так нелегкое дело, а тут еще и вдвойне. Кэтрин серьезно кивнула, но он не знал, поверила ли ему дочь. Она, нахмурив брови, смотрела на мать: не слишком обеспокоенно, но с изрядной долей любопытства. Наконец она заметила: – Мама побледнела. – Ты уверена? – спросил Грегори. – Она белая как простыня. Он и сам так считал, но попытался не показать своего беспокойства: – Возможно, немного бледнее обычного. Кэтрин посмотрела на отца и устроилась в кресле рядом. Она сидела прямо, чинно сложив руки на коленях, и Грегори не переставал дивиться чудесной дочке. Почти двенадцать лет назад на свет появилась Кэтрин Хейзел Бриджертон, и Грегори стал отцом. В ту же секунду, как взял ее на руки, он осознал, что это его истинное призвание. Младший сын, которому никогда не достанется титул, и который никогда не хотел стать ни военным, ни священником, занял свое место благородного фермера и родителя. Посмотрев на малышку Кэтрин, в ее темно-серые, еще не поменявшие цвет младенческие глаза, он понял, для чего существует в этом мире, и осознал свое предназначение… именно тогда. Он обязан воспитать это маленькое чудесное создание, защищать ее и заботиться о ней. Грегори обожал всех своих детей, но у него навсегда останется особая связь с Кэтрин, потому что именно она показала ему его предназначение. – Остальные дети захотят ее увидеть, – заметила она, опустив глаза вниз и покачивая правой ногой взад-вперед. – Лапочка, маме нужен покой. – Знаю. Грегори ждал, что еще она скажет, пусть Кэтрин и не поделится с ним всем, что у нее на уме. Ему казалось, что это именно старшей дочери хотелось увидеть маму, посидеть на краешке постели, посмеяться, похихикать, а затем подробно рассказать о прогулке на природе с гувернанткой. Другие дети помладше, возможно, не понимали, что происходит. Однако Кэтрин всегда была очень близка с Люси. Характером мать и дочь походили друг на друга как две капли воды, хотя внешность их разнилась как небо и земля: Кэтрин была на удивление похожа на свою тезку, невестку Грегори, нынешнюю виконтессу Бриджертон. Это казалось тем более странным, что обе Кэтрин не являлись родственницами по крови, и тем не менее у обеих были черные волосы и овальное лицо, а также одинаковый разрез глаз, хотя цвет их все же отличался. Однако в душе Кэтрин – его Кэтрин – была совсем как Люси. Она обожала порядок и любила все классифицировать. Если бы она могла рассказать матери о вчерашней прогулке на природе, то начала бы с увиденных цветов. Пусть не вспомнила бы все из них, но точно бы знала их количество по оттенкам. И Грегори бы не удивился, если бы позже к нему пришла гувернантка и сообщила, что Кэтрин настойчиво требовала пройти еще милю, чтобы число «розовых» совпало с «желтыми». Его Кэтрин требовала справедливости во всем. – Мимси сказала, что малышек назовут в честь тетушек Элоизы и Франчески, – выпалила старшая дочь, помахав ногой тридцать два раза. (Грегори подсчитал. Невероятно! Он с каждым днем все больше становился похож на Люси.) – Мимси, как обычно, права. Из всех знакомых Грегори няня и кормилица его детей Мимси была первой кандидаткой на канонизацию. – Однако она не знает, какие у них будут вторые имена. Грегори нахмурился: – Кажется, мы еще не решили. Кэтрин посмотрела на него, нервируя своей прямотой. – Мама уснула до того, как вы выбрали? – Э-э, да, – ответил он, отводя взгляд. Гордиться тут было нечем, но только так он мог удержаться от слез в присутствии ребенка. – Мне кажется, одну из них следует назвать Гиацинтой, – заявила Кэтрин. Грегори кивнул. – Элоиза Гиацинта или Франческа Гиацинта? Кэтрин задумчиво поджала губы, а потом решительно ответила: – Франческа Гиацинта звучит очень мило, однако… Грегори ждал, пока дочь закончит мысль, но после недолгого молчания все же повторил: – Однако?.. – Слегка вычурно. – Этого вряд ли избежишь с таким именем, как Гиацинта. – Верно, но что если сестричка не вырастет милой и изящной? – задумчиво спросила Кэтрин. – Как твоя тетя Гиацинта? – прошептал Грегори. Он не мог этого не сказать. – Она ужасно энергичная, – ответила девочка без тени сарказма. – Ужасно энергичная или внушающая ужас? – Ой, нет, только энергичная. Тетушка Гиацинта совсем не страшная. – Только не говори об этом ей. Кэтрин недоуменно моргнула. – Думаешь, она хочет быть страшной? – И энергичной. – Очень странно, – прошептала девочка. И, посмотрев на отца блестящими глазами, добавила: – Полагаю, тетушка Гиацинта обрадуется, если малышку назовут в ее честь. Грегори улыбнулся. По-настоящему, а не для того, чтобы успокоить ребенка. – Да, разумеется, обрадуется, – прошептал он. – Она, наверное, полагала, что до нее очередь не дойдет, – продолжала Кэтрин, – ведь вы с мамой называли детей по порядку. Мы все знали, что следующая девочка станет Элоизой. – И кто мог знать, что у нас родятся близнецы? – Даже в этом случае остается еще тетушка Франческа. Для того, чтобы использовать имя тети Гиацинты, маме пришлось бы родить тройню. Тройню. Грегори не был католиком, но все равно едва сдержался, чтобы не перекреститься. – И все они должны были оказаться девочками, что, по-моему, математически невозможно, – добавила она. – Ты права, – прошептал отец. Кэтрин улыбнулась, вызвав улыбку у Грегори, и они взялись за руки. – Я тут подумала… – продолжала она. – О чем, лапочка? – Если у Франчески второе имя будет Гиацинта, тогда Элоизу можно назвать Люси. Ведь наша мама – самая лучшая на свете. – Да, так и есть, – выдавил Грегори, с трудом сглотнув комок в горле. – Думаю, маме это понравится. А ты как считаешь? Грегори умудрился кивнуть. – Она, вероятно, скажет, чтобы мы назвали малышку еще в чью-то честь. Наша мама – сама доброта. – Знаю, поэтому мы должны это сделать, пока она спит и не может поспорить. Ты же понимаешь, что она будет возражать. Он усмехнулся. – Она будет твердить, что мы не должны были, но в глубине души обрадуется, – заметила Кэтрин. Грегори сглотнул еще один комок в горле, но этот, к счастью, был вызван отцовской любовью. – Похоже, ты права. Кэтрин просияла. Грегори взъерошил ей волосы. Скоро она станет совсем взрослой для подобных проявлений внимания и попросит не портить ей прическу. Однако пока что он будет гладить ее по волосам столько, сколько пожелает. Он улыбнулся своей умнице: – Откуда ты так хорошо знаешь маму? Девочка снисходительно посмотрела на него, ведь они уже говорили об этом раньше: – Потому что я ее копия. – Точно, – согласился он. Они посидели еще немного, держась за руки, пока ему не пришло в голову поинтересоваться: – Люси или Люсинда? – О, Люси. Она не похожа на Люсинду, – заявила Кэтрин, точно зная, о чем спрашивает отец. Грегори вздохнул и посмотрел на все еще спящую жену. – Нет, не похожа, – прошептал он и сжал маленькую теплую ладошку дочери. – Ла-ла-ла Люси, – произнесла Кэтрин со спокойной улыбкой в голосе. – Ла-ла-ла Люси, – повторил Грегори и, к своему удивлению, также улыбнулся. Несколько часов спустя вернулся усталый и взъерошенный доктор Джарвис, принявший еще одни роды в деревне. Хозяин дома был хорошо знаком с врачом; Питер Джарвис только-только закончил обучение, когда Грегори и Люси решили обосноваться возле Уинкфилда, и с тех пор стал их семейным доктором. Они с Грегори были ровесниками и много раз ужинали вместе, миссис Джарвис была хорошей подругой Люси, а их дети часто играли с отпрысками Бриджертонов. Но за все годы дружбы Грегори не видел у Питера такого выражения лица: плотно сжатые уголки губ и никаких любезностей, пока осмотр молодой матери не подошел к концу. Гиацинта тоже находилась в спальне, настаивая, что Люси нужна поддержка еще одной женщины. – Будто кто-то из вас может понять тяготы родов, – несколько презрительно заявила она. Грегори не произнес ни слова, а просто отступил, пропуская сестру в комнату. Ее энергичность каким-то образом его успокаивала. И, возможно, даже вдохновляла. В Гиацинте чувствовалось столько напора – он почти не сомневался, что она может заставить Люси исцелиться одной силой воли. Брат и сестра отступили, пока доктор считал пульс больной и слушал ее сердце. А потом, к несказанному изумлению Грегори, Питер крепко схватил Люси за плечо и начал трясти. – Что вы делаете? – закричал Грегори, бросившись к кровати, чтобы остановить врача. – Бужу ее, – решительно пояснил Питер. – Но разве ей не нужно отдыхать? – Ей нужнее очнуться. – Но… Грегори не знал, почему спорит, и, по правде сказать, это не имело значения, потому что Питер тут же его перебил: – Бога ради, Бриджертон, нам надо выяснить, сможет ли она очнуться. – Врач снова потряс пациентку и на этот раз громко окликнул: – Леди Люсинда! Леди Люсинда! – Ее зовут не Люсинда, – выпалил Грегори, а потом приблизился к жене и позвал: – Люси? Люси? Она пошевелилась, что-то бормоча во сне. Грегори быстро поднял глаза на Питера, выражая взглядом накопившиеся вопросы. – Попробуйте добиться от нее ответа, – сказал доктор. – Дайте я попробую, – встряла Гиацианта и на глазах брата наклонилась и что-то прошептала Люси на ухо. – Что ты сказала? – спросил он. Гиацинта покачала головой. – Тебе лучше не знать. – О, ради бога, – пробормотал Грегори и отодвинул сестру. Он взял Люси за руку и сжал чуть сильнее, чем раньше. – Люси! Сколько ступенек на черной лестнице от кухни до второго этажа? Жена не открыла глаз, но издала нечто похожее на… – Ты сказала «пятнадцать»? – переспросил он. Люси фыркнула и на этот раз произнесла четче: – Шестнадцать. – О, слава тебе Господи! – Грегори отпустил руку жены и упал в кресло у постели. – Ну вот, – выдохнул он. – Ну вот, с ней все будет хорошо. Все будет хорошо. – Грегори… – В голосе Питера не было подобной уверенности. – Вы же сказали, что нам надо ее разбудить. – И мы это сделали, – сурово признал врач. – И очень хорошо, что у нас получилось, но это не значит… – Не говорите этого, – глухо пробормотал Грегори. – Но вы должны… – Молчите! Питер безмолвно замер на месте и посмотрел на друга с ужасным выражением. На его лице смешались жалость, сочувствие, сожаление и прочие эмоции, которые несчастному мужу совершенно не хотелось видеть на лице доктора. Грегори поник. Он сделал все, о чем его просили: разбудил Люси, пусть даже всего на мгновение. Теперь она снова спала, повернувшись на бок спиной к нему. – Я сделал все, что вы просили, – прошептал он и, снова посмотрев на Питера, резко повторил: – Я сделал все, что вы просили. – Знаю, и передать не могу, как хорошо, что она заговорила. Но мы не можем считать это гарантией выздоровления, – тихо ответил доктор. Грегори попытался издать хотя бы звук, но его горло сжималось. Ужасное удушье снова охватывало его. Оставалось только дышать, потому что в этом случае он, наверное, все же сумеет сдержаться и не заплакать на глазах у друга. – Тело должно собраться с силами после кровопотери. Она еще какое-то время поспит. И может… – Доктор откашлялся. – Она может так и не очнуться. – Разумеется, она очнется, – резко парировала Гиацинта. – Ей удалось один раз, значит, сможет сделать это снова. Доктор бросил мимолетный взгляд на Гиацинту, а потом опять обратился к Грегори: – Если все пойдет хорошо, думаю, она оправится, как и всегда. Только это займет какое-то время, – предупредил он. – Я не знаю, сколько крови она потеряла, возможно, пройдет несколько месяцев, прежде чем ее тело восполнит необходимое количество жидкости. Грегори медленно кивнул. – Она будет слаба. Вероятно, ей придется оставаться в постели по меньшей мере месяц. – Ей это не понравится. Питер неловко кашлянул. – Вы пришлете кого-нибудь сообщить мне, если что-то изменится? Грегори молча кивнул. – Нет, у меня есть еще несколько вопросов, – заявила Гиацинта, вставая перед дверью. – Извините, но у меня больше нет ответов, – прошептал доктор. И даже Гиацинта не смогла с этим поспорить. *** Ярким и непостижимо жизнерадостным утром Грегори проснулся в кресле подле кровати больной Люси. Жена спала беспокойно, как обычно посапывая, когда шевелилась во сне. И вдруг, к его изумлению, открыла глаза. – Люси? – Грегори стиснул ее руку, но заставил себя ослабить хватку. – Пить хочу, – еле слышно прошептала ему жена. Грегори кивнул и поспешил за стаканом воды. – Я так… я не… – Но он ничего больше не мог выговорить, его голос сорвался, разбившись на тысячу осколков, и из горла вырвался лишь душераздирающий всхлип. Грегори застыл, стоя спиной к жене, и попытался восстановить самообладание. Его рука дрожала так, что вода выплеснулась на рукав. Грегори слышал, как жена звала его по имени, и понимал, что должен взять себя в руки. Это она чуть не умерла, и не стоит ему расклеиваться, когда он так ей нужен. Он сделал глубокий вздох, затем еще один. – Вот, держи, – попытавшись вложить в голос побольше веселья, сказал он и повернулся, протягивая ей стакан, но тут же осознал свою оплошность: Люси была слишком слаба, чтобы держать стакан в руках и уж тем более чтобы принять сидячее положение. Заботливый муж поставил воду на столик, а потом нежно обнял больную и помог ей сесть. – Дай только подушки поправлю, – прошептал он, передвигая и взбивая их, пока не убедился, что теперь ей есть на что опереться. Он поднес стакан к губам жены и чуть-чуть наклонил. Люси немного отпила и откинулась, тяжело дыша от усилий, потребовавшихся на то, чтобы проглотить воду. Грегори молча смотрел на жену. Она проглотила не больше нескольких капель. – Тебе надо еще попить. Люси едва заметно кивнула и прошептала: – Погоди минутку. – Может, легче ложкой? Люси закрыла глаза и снова слабо кивнула. Грегори огляделся: вчера ему принесли чай, но поднос пока не уносили. Возможно, не хотели тревожить. Он решил, что быстрота намного важнее чистоты, так что взял ложку из сахарницы. Затем подумал, что Люси не помешает немного сладкого, и принес все вместе. – Вот, держи, – прошептал он, протягивая ложку с водой. – Хочешь немного сахара? Люси кивнула, и муж положил кусочек ей на язык. – Что случилось? Грегори с изумлением уставился на нее: – Ты не знаешь? Она моргнула несколько раз. – Я истекала кровью? – И очень сильно, – выдавил он, но не смог продолжить – не хотел описывать, сколько крови он увидел. Грегори не желал, чтобы Люси все узнала, и, если честно, сам не прочь был бы об этом забыть. Жена нахмурилась и склонила голову на бок. Через несколько секунд до Грегори дошло, что она пытается рассмотреть изножье кровати. – Мы все убрали, – пояснил он и слегка улыбнулся. Как похоже на Люси убедиться, все ли в порядке. Она легко кивнула, затем проронила: – Я устала. – Доктор Джарвис передал, что ты будешь чувствовать усталость несколько месяцев. Видимо, тебе придется некоторое время оставаться в кровати. Она простонала, но даже этот звук вышел очень тихим. – Ненавижу постельный режим. Грегори улыбнулся. Люси была деятельной дамой. Ей нравилось все устраивать, чем-нибудь заниматься и приносить всем счастье. Бездействие ее просто убивало. Ужасная метафора, но что есть, то есть. Он склонился над женой с серьезным выражением лица: – Ты останешься в постели, даже если мне придется тебя привязать. – Ты не такой, – ответила Люси, слегка дернув подбородком. Грегори решил, что она пыталась изобразить беззаботность, однако на проявление дерзости ушло много сил. Она снова закрыла глаза и тихо вздохнула. – Однажды я уже это сделал, – напомнил он. Люси издала забавный звук, который, вероятно, должен был означать смех. – Да, сделал. Грегори наклонился и нежно чмокнул жену в губы. – Я спас положение. – Ты всегда спасаешь положение. – Нет, это ты спасаешь. Он сглотнул. Они встретились взглядами, чувствуя сильную и глубокую связь. Грегори ощутил, как что-то рвется в его душе, и на секунду подумал, что снова зарыдает. Но как только он почувствовал, что теряет самообладание, Люси пожала плечами и заметила: – Я все равно сейчас не могу пошевелиться. Взяв себя в руки, Грегори отошел за оставшимся на подносе с чаем бисквитом. – Не забудь об этом через неделю. Он не сомневался, что жена постарается выбраться из постели намного раньше, чем предписывали указания врача. – Где младенцы? Грегори застыл, а потом повернулся и медленно ответил: – Не знаю. – Боже милостивый, он совсем забыл. – Наверное, в детской. Они обе идеальны: розовые и громогласные, все, как надо. Люси слабо улыбнулась и устало вздохнула. – Можно мне их увидеть? – Конечно, я сейчас же за ними пошлю. – Только других не зови. – Глаза Люси затуманились. – Не хочу, чтобы они меня видели такой. – Я считаю, что ты прекрасно выглядишь. – Он подошел и присел на край постели. – Ты самое прекрасное создание из всех, что я когда-либо встречал. – Прекрати, – одернула его Люси, так как никогда не умела принимать комплименты. Но Грегори заметил, как ее губы дернулись, то ли в улыбке, то ли от рыдания. – Сюда вчера заходила Кэтрин, – признался Грегори. Люси открыла глаза. – Нет, нет, не волнуйся, – поспешно успокоил он. – Я сказал ей, что ты просто спишь, как и было на самом деле. Она не встревожена. – Ты уверен? Он кивнул. – Кэтрин назвала тебя Ла-ла-ла Люси. Люси улыбнулась: – Она чудо. – Она прямо как ты. – Она не поэтому чуд… – Именно поэтому, – перебил муж с улыбкой. – И я чуть не забыл: она назвала близнецов. – Я думала, имена им дал ты. – Я. Выпей еще воды. – Грегори на мгновение прервался, чтобы дать жене промочить горло. Он решил, что отвлечение внимания – именно то, что нужно. Капельку тут, капельку там – и они опустошат весь стакан. – Кэтрин придумала малышкам вторые имена: Франческа Гиацинта и Элоиза Люси. – Элоиза?.. – Люси, – закончил он за жену. – Элоиза Люси. Разве не замечательно? К его удивлению, она не стала возражать. Просто слегка кивнула, а глаза налились слезами. – Кэтрин сказала, что выбрала это имя потому, что ты лучшая мама на свете, – тихо добавил Грегори. Люси не выдержала и беззвучно зарыдала, крупные слезы полились из ее глаз. – Мне принести младенцев? – спросил ее муж. Люси кивнула: – Пожалуйста. И… – Она помолчала, и Грегори заметил, как она сглотнула. – И приведи остальных. – Ты уверена? Люси снова кивнула. – Только помоги мне сесть повыше. Кажется, я выдержу объятия и поцелуи. И из глаз Грегори тоже полились слезы, которые он так старался сдержать. – Не представляю, что еще помогло бы тебе скорее пойти на поправку. – Он пошел к двери, затем повернулся, держа руку на дверной ручке. – Я люблю тебя, Ла-ла-ла Люси. – Я тоже тебя люблю. Грегори, должно быть, наказал детям вести себя очень благопристойно, решила Люси, потому что они излишне тихо зашли в ее спальню (в очаровательном порядке от старшей до младшего, создав чудесную лесенку по росту), встали у стены и мило сжали руки перед собой. Люси понять не могла, кто эти дети – ее собственные никогда не стояли так спокойно. – Мне здесь так одиноко, – сказала она, и, вероятно, все малыши бросились бы на кровать, если бы Грегори не остановил беспорядки решительным окриком «Осторожно!». Хотя, если подумать, то хаос был предотвращен не столько благодаря словесному приказу, сколько тому, что отец успел схватить по крайней мере трех сорванцов, не дав им запрыгнуть на матрас. – Мимси не дает мне посмотреть младенцев, – пробормотал четырехлетний Бен. – Это потому, что ты не мылся целый месяц, – парировал Энтони, который был ровно на два года старше. У них с Беном даже дни рождения шли один за другим. – Как такое возможно? – громко поинтересовался многодетный отец. – Бен очень скрытный, – заметила Дафна. Однако при этом она пыталась пробраться поближе к матери, так что ее реплика вышла невнятной. – Как можно скрываться, когда так воняешь? – спросила Гермиона. – А я перекатываюсь в цветах каждый день, – лукаво пояснил Бен. Люси с минуту помедлила, но потом решила, что лучше не слишком задумываться над словами сына. – Э-э, а в каких именно цветах? – Ну, уж не в кустах роз, – ответил Бен, будто не мог поверить, что мама спросила его об этом. Дафна склонилась над братом, осторожно втянула ноздрями воздух и объявила: – В пионах. – Нельзя определить подобное только по запаху, – возмущенно выпалила Гермиона. Между девочками была разница лишь в полтора года, и если они не секретничали друг с другом, то ссорились, как… Ну, как истинные Бриджертоны. – У меня тонкий нюх, – ответила Дафна и подняла голову в ожидании, когда кто-то это подтвердит. – Запах пионов особенный, – согласилась Кэтрин, сидевшая у изножья кровати вместе с Ричардом. Люси задумалась, когда же эти двое решили, что слишком взрослые, чтобы бросаться на подушки вместе с остальными. Они так выросли. Все. Даже малыш Колин уже не походил на младенца. – Мама? – уныло сказал он. – Поди сюда, милый, – прошептала она и потянулась к сыну. Он был маленьким и пухленьким круглолицым мальчуганом, и ножки его до сих пор дрожали при ходьбе. Люси в самом деле думала, что он будет последним ее ребенком. Но теперь у нее еще две малышки, спеленатые в своих колыбельках и готовые дорасти до своих громких имен. Элоиза Люси и Франческа Гиацинта. Тезки у них были просто замечательные. – Я люблю тебя, мама, – сказал Колин, уткнувшись теплым личиком ей в шею. – Я тоже тебя люблю. Я всех вас люблю, – выдавила Люси. – Когда ты встанешь с постели? – спросил Бен. – Пока не знаю. Я все еще обессилена. Возможно, через несколько недель. – Несколько недель? – переспросил он с ужасом. – Посмотрим, – прошептала Люси и улыбнулась. – Я уже чувствую себя гораздо лучше. И так и было. Она все еще ощущала усталость, большую, чем когда-либо, руки ее отяжелели, а ноги были будто поленья, но на сердце у Люси стало легко и захотелось петь. – Я всех люблю, – вдруг выпалила она. – Тебя, – обратилась она к Кэтрин, – и тебя, и тебя, и тебя, и тебя, и тебя, и тебя. И двух младенцев в детской тоже. – Но ты же еще их не знаешь, – заметила Гермиона. – Я знаю, что люблю их. – Люси посмотрела на Грегори, стоящего у двери там, где его не могли видеть дети. По его лицу струились слезы. – И я знаю, что люблю тебя, – прошептала она мужу. Он кивнул и утер лицо тыльной стороной руки. – Вашей маме надо отдохнуть, – напомнил он, и Люси засомневалась, не заметили ли дети надрыва в его голосе. Но если они и заметили, то ничего не сказали. Немного поворчали, но ушли с той же благопристойностью, с какой вошли в спальню. Грегори выходил последним и напоследок бросил, прежде чем закрыть дверь: – Скоро вернусь. Люси кивнула в ответ и опустилась обратно на подушки. – Я всех люблю, – повторила она, радуясь, что эти слова вызвали ее улыбку. – Всех люблю. И она действительно всех любила. 23 июня 1840 г. Катбэнк-мэнор Уинкфилд, Беркшир Милый Гарет! Я задержалась в Беркшире. Рождение близнецов вышло весьма волнительным, и Люси должна оставаться в постели еще по меньшей мере месяц. Брат уверяет, что справится и без меня, но это смехотворная ложь. Люси сама молила меня остаться – разумеется, не в присутствии Грегори; всегда приходится учитывать нежную натуру мужчин. (Знаю, ты не откажешь мне в удовольствии так думать; даже ты должен признать, что у постели больного от женщин намного больше пользы.) Очень хорошо, что я сюда приехала. Не уверена, что Люси пережила бы роды без меня: она потеряла много крови, и иногда у нас не было уверенности, что она очнется. Я позволила себе сказать ей на ухо пару резких слов. Не помню точную формулировку, но, весьма вероятно, я угрожала покалечить ее. Я также могла подчеркнуть серьезность угрозы, добавив: «Ты знаешь, что я так и сделаю». Разумеется, я говорила с расчетом на то, что Люси слишком слаба, чтобы понять основное противоречие моего утверждения: если бы она не очнулась, то не было бы никакого смысла ее калечить. Убеждена, что ты сейчас надо мной смеешься, но Люси бросила на меня настороженный взгляд, когда пришла в себя. И прошептала от всей души: «Благодарю». Так что я задержусь здесь еще ненадолго. Я ужасно по тебе скучаю. Вот такие события и напоминают о том, что действительно важно. Люси недавно объявила, что всех любит. Полагаю, мы с тобой оба знаем, что у меня для подобного недостает терпения, но я совершенно определенно люблю тебя. И ее. И Изабеллу с Джорджем. И Грегори. И вообще многих. Мне в самом деле повезло. Твоя любящая жена Гиацинта Джулия Куин «Где властвует любовь»: второй эпилог – Ты ей не сказал? Пенелопа Бриджертон продолжила бы свою тираду, причем с превеликим удовольствием, но произносить что-либо с отвисшей челюстью оказалось крайне затруднительно. Ее супруг только что вернулся домой, совершив вместе с тремя братьями бешеный марш-бросок через южную Англию в погоне за их сестрой Элоизой, которая, судя по всему, ускользнула из дома, чтобы тайком пожениться с… О боже праведный! – Она вышла замуж? – в панике спросила Пенелопа. Ловким взмахом руки Колин бросил шляпу на стул и удовлетворенно улыбнулся, когда та достигла цели, проделав свой путь по идеальной горизонтальной линии. – Пока нет. Значит, Элоиза все же не сбежала, чтобы тайком выйти замуж. Но ведь из дома-то она сбежала, причем тайком! Элоиза Бриджертон – ближайшая подруга Пенелопы. Элоиза, которая рассказывала ей обо всем на свете. Однако явно не делилась самыми сокровенными секретами, раз уж сбежала к мужчине, с которым не был знаком ни один член семьи, оставив лишь записку с заверениями, что все будет в порядке, и просьбой не беспокоиться. Не беспокоиться???? Святые небеса, Элоизе Бриджертон следовало бы лучше знать свою семью. Да они с ума сошли от тревоги. Пока мужчины разыскивали беглянку, Пенелопа оставалась со своей новоиспеченной свекровью. Вайолет Бриджертон делала вид, что все хорошо, но Пенелопа не могла не заметить мертвенную бледность, разлившуюся по лицу свекрови, и то, как дрожали ее руки при каждом движении. А теперь Колин вернулся, держась так, будто ничего плохого не случилось, не отвечая толком ни на один из вопросов супруги, и к тому же… – Как ты мог ей не сказать? – снова повторила Пенелопа, следуя за мужем по пятам. Тот развалился на стуле и пожал плечами. – Время было на редкость неподходящим. – Тебя не было пять дней! – Да, но я же провел с Элоизой не все это время. Как ни крути, а дорога туда и обратно заняла пару дней. – Но… но… Колин приподнялся ровно настолько, чтобы окинуть комнату быстрым взглядом. – Ты уже попросила принести чаю? – Да, разумеется, – машинально ответила Пенелопа. Не прошло и недели после свадьбы, как ей стало ясно, что когда речь шла о ее новоиспеченном супруге, лучше было постоянно держать еду наготове. – Но Колин… – Я ведь спешил домой, ты же понимаешь. – Вижу, – пробормотала она, проводя рукой по его влажным, растрепанным ветром волосам. – Ты ехал верхом? Он кивнул. – Из Глостершира? – Вообще-то из Уилтшира. Мы передохнули во владениях Бенедикта. – Но… – Я скучал по тебе, – обезоруживающе улыбнулся Колин. Все еще не привыкшая к его любви, Пенелопа покраснела. – Мне тоже тебя не хватало, но… – Посиди со мной. «Где?» – едва не спросила она. Потому что сесть можно было только к нему на колени. Полная очарования улыбка мистера Бриджертона стала более страстной. – Мне тебя не хватает прямо сейчас, – промурлыкал он. К крайнему своему смущению, Пенелопа сразу опустила взгляд на брюки супруга. Услышав хохот благоверного, она сложила руки на груди и предупредила: – Колин, перестань. – Что перестать? – поинтересовался тот, невинно глядя на жену. – Даже если бы мы не находились сейчас в гостиной и будь портьеры задернуты… – Это как раз легко поправимо, – заметил Колин, бросив взгляд на окна. – И даже если бы мы не вызвали сюда служанку, – продолжила Пенелопа, чеканя сквозь зубы каждое слово, – которая с минуты на минуту появится здесь, бедняжка, пошатываясь от тяжести подноса с твоим чаем, – все дело в том… Колин вздохнул. – …что ты так и не ответил на мой вопрос! – Я уже и забыл, в чем он заключался, – моргнув, признался Пенелопе супруг. Ей понадобилось целых десять секунд, чтобы обрести дар речи. – Я тебя убью! – выпалила она. – Вот в этом я не сомневаюсь, – небрежно заметил Колин. – Ни чуточки. Вопрос лишь в том, когда это произойдет. – Колин! – Скорее все-таки раньше, чем позже, – промурлыкал он. – Но, по правде говоря, я полагал, что прежде заработаю апоплексический удар из-за плохого поведения. Пенелопа изумленно воззрилась на супруга, и тот решил уточнить: – Из-за твоего плохого поведения. – За мной ничего такого не водилось, пока я не встретила тебя, – резко возразила она. – Ха-ха-ха! – фыркнул Колин. – А вот это забавно. И Пенелопе пришлось замолчать. Потому что, пропади оно все пропадом, ее супруг был прав. И так уж получилось, что именно в этом заключалось все дело. Колин, зайдя в холл, сбросив пальто и довольно пылко облобызав Пенелопу (на глазах у дворецкого!), небрежно бросил: – О, кстати, я так и не сказал ей, что ты Уислдаун. А уж если и можно было счесть что-либо недостойным поведением, так это как раз сочинительство на протяжении последних десяти лет печально известных «Светских новостей леди Уислдаун». За прошедшие годы Пенелопа, скрываясь под псевдонимом, сумела оскорбить почти всех представителей высшего света, даже себя. (Разумеется, светскому обществу показалось бы подозрительным, если бы автор не посмеялась над девушкой, выглядящей, словно перезревший лимон, в ужасных платьях желтого и оранжевого цвета, которые ее заставляла носить мать.) Незадолго до замужества Пенелопа «удалилась от дел», но попытка шантажа убедила Колина, что лучше всего открыть тайну супруги всему высшему свету при помощи красивого жеста, поэтому он объявил о подлинной личности леди Уислдаун на балу своей сестры Дафны. Все это было весьма романтично и очень… ну, красиво, но когда вечер подошел к концу, выяснилось, что младшая сестра Колина исчезла. Элоиза многие годы была ближайшей подругой Пенелопы, но даже она не догадывалась о самой большой тайне новоиспеченной миссис Бриджертон. Причем не догадывалась до сих пор. Элоиза ушла с бала прежде, чем Колин сделал объявление, а, догнав беглянку, он, похоже, не счел нужным что-либо ей рассказывать. – Если честно, – заметил Колин с несвойственным ему раздражением, – это меньшее, чего она заслуживает после того, через что заставила нас пройти. – Ну да, – прошептала Пенелопа, чувствуя себя так, словно предает лучшую подругу, даже просто произнося эти два коротких слова. Но весь клан Бриджертонов буквально обезумел от беспокойства. Да, Элоиза оставила записку, однако та каким-то образом затерялась среди других писем, адресованных ее матери, и прошел целый день, прежде чем семья уверилась, что их сестру и дочь не похищали. Однако даже тогда никто из Бриджертонов не вздохнул с облегчением; Элоиза могла уехать по собственной воле, но семейству потребовались еще одни сутки, чтобы перерыть комнату беглянки до основания, обнаружить письмо сэра Филиппа Крейна и понять, куда она могла убежать. Принимая во внимание все это, в словах Колина был свой резон. – Через несколько дней нам придется снова ехать туда на свадьбу, – заметил он. – Вот тогда мы ей все и расскажем. – Ох, но так же нельзя! Помолчав какое-то время, Колин улыбнулся. – Почему же? – спросил он. По глазам Колина, устремленным на жену, было видно, что причина ему прекрасно известна. – Ведь это будет день ее свадьбы, – объяснила Пенелопа, понимая, что он надеялся услышать объяснение позамысловатее. – Элоиза должна находиться в центре внимания, я не могу огорошить ее такой новостью. – Мне немного не нравится подобный альтруизм, – задумчиво заметил Колин, – но, поскольку конечный результат останется неизменным, я все же дам свое согласие… – Мне не нужно твое согласие, – перебила мужа Пенелопа. – И тем не менее я его тебе даю, – спокойно ответил тот. – Мы оставим Элоизу в неведении. – Он сложил вместе кончики пальцев и вздохнул с видимым удовольствием. – Это будет самая лучшая свадьба. В это мгновение в гостиную зашла служанка, неся тяжелый поднос с чаем. Пенелопа постаралась не обращать внимание на ее тихое ворчание, когда та наконец смогла поставить все на стол. – Можете закрыть за собой дверь, – приказал Колин, стоило служанке выпрямиться. Пенелопа метнула взгляд на дверь, потом на мужа, который поднялся и стал задергивать портьеры. Он подошел к супруге, обвил руками ее талию. – Колин! – воскликнула Пенелопа, почувствовав прикосновение губ к шее и тая в объятиях любимого. – Мне казалось, ты хотел поесть. – Верно, – промурлыкал он, стягивая корсаж ее платья. – Но тебя я хочу больше. Опускаясь на диванные подушки, которые непостижимым образом оказались на плисовом ковре, Пенелопа почувствовала себя по-настоящему любимой. *** Несколько дней спустя Пенелопа сидела в экипаже, поглядывая в окно и ругая себя на чем свет стоит. Колин спал. Какая же она глупая трусиха, что так переживает перед новой встречей с подругой. Это же Элоиза, ради всего святого! Больше десяти лет они были друг для друга словно сестры. Даже ближе. Однако, возможно… не настолько близкими, как обе считали. У каждой из них были свои секреты. У Пенелопы руки чесались от желания свернуть подруге шею за то, что та не рассказала о своем поклоннике, но на самом деле ей и самой не было оправдания. Когда Элоиза узнает, что ее лучшая подруга и есть леди Уислдаун… Пенелопа содрогнулась. Колин, вероятно, предвкушал этот момент, – он просто лучился дьявольским ликованьем, – а вот ей, по правде сказать, было как-то не по себе. За весь день Пенелопа так и не поела, хотя обычно никогда не пропускала завтрак. Она стиснула кулаки, вытянула шею, чтобы получше рассмотреть окрестности за окном, – ей показалось, что они уже повернули на подъездную аллею Ромни-холла, хотя полной уверенности в этом не было, – а потом снова посмотрела на Колина. Он все еще спал. И она его стукнула. Разумеется, осторожно, потому что вовсе не считала себя жестокой, но, по правде говоря, разве это справедливо, что супруг спал сном младенца с того самого момента, как экипаж тронулся в путь? Колин устроился на своем месте, уверился, что жене удобно, а потом, прежде чем она успела произнести «тебя» во фразе «Очень хорошо, благодарю тебя», его глаза закрылись. Спустя полминуты он уже захрапел. Это, в самом деле, несправедливо. По ночам он тоже всегда засыпал раньше нее. Пенелопа снова ударила супруга, на сей раз посильнее. Колин что-то пробормотал во сне, слегка поменял положение и съехал в угол. Пенелопа подвинулась. Ближе, ближе… Потом нацелила свой острый локоток и ткнула спящего мужа под ребра. – Что за?.. – Колин тут же проснулся и выпрямился, моргая и кашляя. – Что? Что? Что? – Мы, кажется, приехали, – сообщила Пенелопа. Колин выглянул из окошка, потом повернулся к супруге. – И ты сочла необходимым оповестить об этом, напав на меня с оружием? – Это был мой локоть. Он посмотрел на ее руку. – Да, моя дорогая, ты вооружена крайне костлявыми локтями. Пенелопа ни капли не сомневалась, что ее локти, – как и все ее тело, если уж на то пошло, – вовсе не были костлявыми, но спорить с Колином, казалось, бесполезно, поэтому она просто повторила: – Мы, кажется, приехали. Ее муж прильнул к стеклу, сонно моргая. – Похоже, ты права. – Как мило, – восхитилась Пенелопа, глядя на изумительно ухоженные земли. – Почему ты мне сказал, что имение в запустении? – Так и есть, – ответил Колин, протягивая жене шаль с неприветливой улыбкой, как будто пока не привык заботиться о благополучии кого-то еще. – Держи, там холодно. Было раннее утро; постоялый двор, где они провели прошлую ночь, находился всего в часе езды отсюда. Большая часть семьи остановилась у Бенедикта и Софи, но их дом был недостаточно просторным, чтобы вместить всех Бриджертонов. К тому же, пояснил Колин, они с Пенелопой молодожены, поэтому им требуется уединение. Новоиспеченная миссис Бриджертон закуталась в мягкую шерстяную ткань и прислонилась к мужу, чтобы лучше видеть из окна. И, сказать по правде, просто потому, что ей нравилось прижиматься к супругу. – А по-моему, тут очень мило. Никогда не видела таких роз. – Снаружи лучше, чем внутри, – объяснил Колин, когда экипаж остановился. – Но, полагаю, Элоиза это изменит. Он сам открыл дверцу и спрыгнул, потом протянул жене руку. – Прошу вас, леди Уислдаун… – Миссис Бриджертон, – поправила Пенелопа. – Как бы ты себя не называла, – заявил Колин, ослепительно улыбнувшись, – ты принадлежишь мне. И это твоя лебединая песня. *** Когда Колин переступил порог нового дома сестры, он испытал неожиданное чувство облегчения. Несмотря на недовольство Элоизой, он любил ее. В детстве они не были особенно близки; по возрасту Колин был ближе к Дафне, а Элоиза частенько казалась просто слишком надоедливым поздним ребенком. Но за прошедший год они сблизились, и если бы не младшая сестра, он бы никогда не встретил Пенелопу. А без Пенелопы он бы… Странно. Колин не мог себе представить, что было бы с ним без нее. Он взглянул на свою молодую жену. Пенелопа исподтишка рассматривала холл, стараясь делать это не слишком заметно. Ее лицо оставалось бесстрастным, но Колин знал, что она все подмечает. И завтра, когда они будут беседовать о событиях дня сегодняшнего, она припомнит все до мельчайших подробностей. У его супруги просто превосходная память. Колин был от нее без ума. Дворецкий поприветствовал их кивком и поздоровался: – Мистер Бриджертон. Добро пожаловать обратно в Ромни-холл. – Рад тебя видеть, Ганнинг, – пробормотал Колин. – Прости за тот раз, я искренне сожалею. Пенелопа подозрительно взглянула на мужа. – Мы заявились без… предупреждения, – объяснил Колин. Дворецкий, вероятно, увидел тревогу на лице Пенелопы, потому что поспешно добавил: – Я убрался с дороги. – О, я так… – с облегчением начала она, но Ганнинг прервал ее на полуслове: – А сэр Филипп – нет. – О! – Пенелопа кашлянула, испытывая неловкость. – Но с ним все будет хорошо? – Несколько синяков на горле, – небрежно заметил Колин. – Полагаю, сейчас ему уже получше. И, увидев, что супруга уставилась на его руки, усмехнулся. – О, я тут ни при чем, – заверил Колин, беря Пенелопу под руку и ведя через холл. – Я только наблюдал. Она поморщилась. – Полагаю, могло быть и хуже. – Весьма возможно, – весело согласился Колин. – Но все в конце концов обернулось к лучшему. Теперь этот парень мне очень нравится, и я бы… А, мама, вот ты где. И действительно, Вайолет Бриджертон поспешно спускалась в холл. – Вы опоздали, – пожурила их она, хотя Колин был совершенно уверен в обратном. Он склонился, чтобы поцеловать мать в щеку, и отошел в сторону, давая ей приблизиться к Пенелопе. Та взяла руки Пенелопы в свои. – Моя дорогая, нам нужна твоя помощь. Ты все же главная подружка невесты. Колин вдруг представил эту сцену – стайка болтливых девиц, взахлеб тарахтящих о разных мелочах, до которых ему не было никакого дела, не говоря уже о том, что он их не понимал. Женщины рассказывали друг другу обо всем, и… Резко развернувшись, Колин предупредил: – Не говори ни слова. – Прошу прощения. – Пенелопа раздраженно выдохнула в приступе праведного негодования. – Я же сама говорила, что не стоит сообщать об этом в день ее свадьбы. – Я обращался к матери, – пояснил Колин. Вайолет покачала головой. – Элоиза нас убьет. – Она уже почти убила нас, сбежав, как идиотка, – гневно выпалил он, что было на него совсем не похоже. – Я и всем остальным наказал молчать. – Даже Гиацинте? – с сомнением уточнила Пенелопа. – Особенно Гиацинте. – Ты ее подкупил? – поинтересовалась Вайолет. – Потому что у тебя ничего не выйдет без взятки. – Боже мой, – пробормотал Колин. – Можно подумать, я только-только к этой семье присоединился. Разумеется, я подкупил ее. Повернувшись к Пенелопе, он попросил: – Не обижайся на мои слова. – О, я не в обиде, – отмахнулась она. – А что ты ей предложил? Колин припомнил о переговорах с младшей сестрой и едва не вздрогнул. – Двадцать фунтов. – Двадцать фунтов! – воскликнула Вайолет. – Ты с ума сошел? – Можно подумать, ты бы сумела договориться на меньшую сумму, – проворчал он. – И я отдал ей только половину. Я этой девчонке ни на грош не верю. Но если она будет держать рот на замке, я обеднею еще на десять фунтов. – Интересно, неужели ты ей и ломаного гроша не дал бы? – задумчиво сказала Пенелопа. Колин повернулся к матери. – Я пытался отделаться десятью, но она стояла на своем. А после обратился к Пенелопе: – Даже половины гроша. Вайолет вздохнула. – Мне следовало бы отругать тебя за это. – Но ты не станешь, – усмехнулся Колин. – Да помогут мне небеса, – было единственным ответом его матери. – Да помогут небеса тому парню, который обезумеет настолько, чтобы жениться на ней, – поправил ее Колин. – Полагаю, Гиацинта способна на большее, чем вы оба считаете, – высказалась Пенелопа. – Не следует ее недооценивать. – Милосердный боже, – ответил Колин, – мы и не помышляем об этом. – Ты такая милая, – заявила Вайолет, порывисто обняв невестку. – Это чистое везение, что она не завладела всем миром, – пробормотал Колин. – Не обращай на него внимания, – посоветовала Вайолет Пенелопе. – А ты, – добавила она, обращаясь к сыну, – должен немедленно отправляться в церковь. Остальные мужчины уже там. Это в пяти минутах ходьбы. – Вы собираетесь идти пешком? – скептически спросил он. – Конечно же, нет, – снисходительно ответила ему мать. – Но мы, разумеется, не сможем отдать тебе экипаж. – Я и не собирался об этом просить, – откликнулся Колин, решив, что прогулка в одиночестве на свежем утреннем воздухе определенно предпочтительнее закрытого экипажа с родственницами. Он наклонился, чтобы поцеловать жену в щеку, прямо возле ушка, и прошептал: – Помни – ни слова. – Я умею хранить секреты, – отрезала та. – Гораздо легче хранить секрет от тысячи, чем от одного человека. Тогда не чувствуешь себя настолько виноватым. Щеки Пенелопы порозовели, и Колин снова поцеловал ее возле ушка. – Я так хорошо тебя знаю, – промурлыкал он. И мог поклясться, что, уходя, услышал зубовный скрежет. *** – Пенелопа! Элоиза хотела было вскочить, чтобы поприветствовать подругу, но Гиацинта, которая занималась ее прической, положила руку сестре на плечо и тихо, почти угрожающе прошипела: – Сидеть. И Элоиза, при обычных обстоятельствах уничтожившая бы сестру одним взглядом, кротко осталась на своем месте. Пенелопа посмотрела на Дафну, которая надзирала за стараниями Гиацинты. – Утро тянулось невыносимо долго, – посетовала старшая дочь Вайолет. Пенелопа подошла, аккуратно протиснулась мимо Гиацинты и осторожно обняла Элоизу, чтобы не испортить прическу. – Ты настоящая красавица! – восхитилась новоиспеченная миссис Бриджертон. – Благодарю, – ответила Элоиза, но губы ее дрожали, а глаза подернулись влагой, и было видно, что в любой момент она могла разразиться слезами. Больше всего Пенелопе хотелось отвести ее в сторонку и уверить, что все будет хорошо и что ей не нужно выходить замуж за сэра Филиппа, если она того не желает. Но в конечном счете Пенелопа не была уверена в благополучном исходе и подозревала, что Элоизе все же придется выйти замуж за сэра Филиппа. Пенелопе было известно лишь несколько разрозненных фактов: Элоиза больше недели жила в Ромни-холле без компаньонки, и ее репутация погибнет, если об этом станет известно, чего, разумеется, не избежать. Кому, как не ей – леди Уислдаун, – понимать, какими разрушительными и живучими могут оказаться сплетни. К тому же, Пенелопа слышала, что у Элоизы и Энтони состоялся Разговор. Поэтому решение о свадьбе, вероятно, было окончательным и бесповоротным. – Я так рада, что ты приехала! – радостно воскликнула Элоиза. – Боже, ты же знаешь, что я бы ни за что не пропустила твою свадьбу. – Знаю. – Губы Элоизы задрожали, а на лице ее застыло то выражение, что бывает у людей, которые храбрятся и считают, будто у них это получается. – Знаю, – снова повторила она спокойнее. – Разумеется, ты ничего подобного не сделала бы. Но это не уменьшает моего удовольствия от встречи с тобой. Элоиза говорила до странности натянуто, и на мгновение Пенелопа позабыла о собственных секретах, страхах и волнениях. Колин был ее любовью, страстью и душой, но именно Элоиза – ее лучшая подруга – повлияла, как никто другой, на взросление Пенелопы. Невозможно представить, какими бы оказались последние десять лет без улыбки Элоизы, ее смеха и неутомимого веселья. Подруга любила Пенелопу больше, чем собственная семья. – Элоиза… – наклонившись к подруге и обняв ее за плечи, начала Пенелопа. Она откашлялась, в основном, потому что собиралась задать вопрос, ответ на который, вероятно, окажется неважным. – Элоиза, – повторила она, и ее голос понизился до еле слышного шепота. – Ты хочешь этого? – Разумеется, – ответила невеста. Но Пенелопа не знала, верить ли ей на слово. – Ты лю… – она осеклась. И попыталась улыбнуться. А потом спросила: – Он тебе нравится? Твой сэр Филипп? Элоиза кивнула. – Он… сложный человек. Услышав подобное, Пенелопа села. – Ты шутишь. – В такое время? – А не ты ли всегда утверждала, что мужчины – простые создания? Элоиза посмотрела на нее со странно беспомощным выражением. – Я так и думала. Пенелопа наклонилась ближе, зная, что слух у Гиацианты сродни кошачьему. – А ты ему нравишься? – Он считает, что я слишком много болтаю. – Ты действительно много болтаешь, – заметила Пенелопа. Элоиза посмотрела на подругу. – Могла бы по крайней мере улыбнуться. – Это правда. Но мне нравится твоя болтовня. – Думаю, ему тоже. – Элоиза поморщилась. – Иногда. – Элоиза! – позвала Вайолет с порога. – Нам уже пора. – Мы же не хотим, чтобы жених решил, что ты сбежала, – съязвила Гиацинта. Невеста встала и расправила плечи. – Я уже достаточно убегала, не так ли? – Она повернулась к Пенелопе с мудрой задумчивой улыбкой. – Пора мне уже бежать к кому-то, а не от кого-то. Пенелопа с любопытством посмотрела на подругу. – О чем ты говоришь? Но Элоиза лишь покачала головой. – Да так, услышала недавно. Заявление было прелюбопытным, но времени разобраться, что к чему, не оставалось, поэтому Пенелопа двинулась вслед за семьей. Однако, спустившись на несколько ступенек, она остановилась, услышав зов Элоизы. – Пенелопа! Та обернулась. Элоиза все еще стояла в дверях, в добрых десяти футах позади нее. На лице у невесты застыло странное выражение, которое Пенелопа не могла понять, поэтому она молча ждала, но подруга так и не заговорила. – Элоиза? – тихо позвала она, поскольку казалось, что та желала что-то сказать, но не была уверена, как это сделать. Или, что вероятнее, не знала, что именно сказать. И тогда… – Я сожалею, – выпалила Элоиза. Слова сорвались с губ с невероятной даже для нее скоростью. – Ты сожалеешь? – переспросила Пенелопа вне себя от изумления. Она не слишком долго размышляла о том, что Элоиза могла бы произнести в это мгновение, но извинение точно не стояло во главе списка. – О чем? – О том, что у меня были от тебя секреты. Я дурно поступила. Пенелопа сглотнула. Боже праведный. – Простишь меня? – голос Элоизы был тихим, но в глазах застыла настойчивость, и Пенелопа почувствовала себя худшей из обманщиц. – Разумеется. – Она запнулась. – Мне нечего прощать. По сравнению с ее собственными тайнами, молчание Элоизы – ничто. – Мне следовало рассказать тебе о своей переписке с сэром Филиппом. Не знаю, почему не сделала этого с самого начала, – продолжила невеста. – Но позже, когда вы с Колином влюбились друг в друга… Я подумала… Наверное, я хотела чего-то, что принадлежало бы только мне. Пенелопа кивнула. Она прекрасно понимала это желание иметь нечто свое. Элоиза издала нервный смешок. – А теперь взгляни на меня. Пенелопа осмотрела подругу. – Ты прекрасно выглядишь. И она не лгала. Назвать Элоизу безмятежной невестой язык не поворачивался, но она была ослепительна, и Пенелопа почувствовала, что ее волнения постепенно рассеиваются и, наконец, исчезают. Все будет хорошо. Неизвестно, испытает ли Элоиза такое же, как она, Пенелопа, супружеское блаженство, но, по крайней мере, подруга будет счастлива и довольна. И кто она такая, чтобы утверждать, что новобрачные не влюбятся друг в друга до безумия? Случаются и более странные вещи. Пенелопа взяла подругу под руку, и они направились в холл. Снизу раздался голос Вайолет, достигший невиданной доселе громкости. – Я так полагаю, твоя мать хочет, чтобы мы поторопились, – прошептала Пенелопа. – Элои-и-и-и-и-и-иза! – Вайолет уже просто орала. – СЕЙЧАС ЖЕ! Элоиза вздернула брови и скосила взгляд на лучшую подругу. – Что заставляет тебя так думать? Однако они так и не прибавили шагу. Рука об руку подруги неторопливо спускались в холл, как будто шли по церковному проходу. – Кто бы мог вообразить, что мы выйдем замуж с разницей в несколько месяцев? – задумчиво заметила Пенелопа. – Разве мы не собирались провести вместе всю жизнь и превратиться в двух старух? – Мы все еще можем воплотить нашу мечту в жизнь, – весело ответила Элоиза. – Но только будем замужними старухами. – Это будет грандиозно. – Великолепно! – Колоссально! – Мы станем эталонами старушечьего стиля! – Законодателями старушечьей моды! – О чем вы толкуете? – требовательно спросила Гиацинта, уперев руки в боки. Элоиза вздернула подбородок и свысока посмотрела на сестру. – Ты слишком молода, чтобы это понять. И они с Пенелопой согнулись пополам от смеха. – Мама, они сошли с ума, – заявила Гиацинта. Вайолет с любовью посмотрела на дочь и невестку, которые стали невестами в немодном возрасте двадцати восьми лет. – Оставь их, Гиацинта, – велела она, устремляясь к ожидающему экипажу. – Они скоро подойдут. – А потом добавила, словно ей только что пришло в голову: – Ты слишком молода, чтобы это понять. *** Когда церемония закончилась и начался прием, а Колин раз и навсегда уверился, что сэр Филипп действительно будет хорошим мужем его сестре, ему удалось найти укромный уголок и утащить туда жену для беседы тет-а-тет. – Она что-нибудь подозревает? – широко улыбаясь, спросил Колин. – Ты невыносим, – ответила Пенелопа. – Это же ее свадьба. На заданный вопрос можно было просто ответить «да» или «нет», но ни одного из этих ответов не прозвучало. Колин подавил желание нетерпеливо вздохнуть и вместо этого очень спокойно и цивилизованно продолжил: – Значит?.. Жена смотрела на него целых десять секунд, а затем пробормотала: – Не понимаю, о каких сложностях говорила Элоиза. Мужчины – чрезвычайно простые существа. – Ну… да, – согласился Колин, для которого женский разум был совершеннейшей загадкой. – Но какое отношение это имеет ко всему остальному? Посмотрев по сторонам, Пенелопа понизила голос до свистящего шепота: – С чего ей вообще думать об Уислдаун в такое время? Колин неохотно признал, что в ее словах есть резон. В его мечтаниях все заканчивалось тем, что Элоиза каким-то образом догадывалась, что она единственная не знает секрет человека, скрывающегося под именем леди Уислдаун. Это видение было совершенно нелепым, но доставляло ему удовлетворение. – Гм-м-м-м, – протянул он. Пенелопа с подозрением посмотрела на супруга. – О чем ты думаешь? – Ты уверена, что мы не можем сказать ей об этом в день ее свадьбы? – Колин… – Потому что, если мы промолчим, она точно узнает об этом от кого-то еще, а это нечестно, так как мы не увидим ее лица в этот момент. – Колин, нет. – После всего пережитого разве тебе не кажется, что ты заслуживаешь увидеть ее реакцию? – Нет, – медленно выговорила Пенелопа. – Нет. Нет, мне не кажется. – О, ты слишком дешево себя продаешь, моя дорогая, – ответил он, благосклонно улыбаясь супруге. – И к тому же, подумай об Элоизе. – Я только этим и занималась с самого утра. Колин покачал головой. – Она будет убита. Услышать ужасную правду от совершенно незнакомого человека. – Вовсе не ужасную, – возразила Пенелопа. – И откуда ты знаешь, что это окажется совершенно незнакомый человек? – Вся моя семья поклялась молчать. Кого еще Элоиза знает в этой богом забытой глуши? – А мне нравится Глостершир, – заявила Пенелопа, очаровательно стиснув зубы. – Я считаю его восхитительным. – Да, – спокойно произнес Колин, отмечая про себя ее нахмуренные брови, сжатые губы и сузившиеся глаза. – Ты выглядишь на редкость восхищенной. – Не ты ли настаивал, чтобы мы сохраняли тайну как можно дольше? Столько, сколько это вообще в человеческих силах. – Не в буквальном же смысле, – ответил Колин. – Этот человек, – он указал на себя, хотя необходимости в том не было, – считает, что хранить молчание уже просто невозможно. – Не могу поверить, что ты передумал. Он пожал плечами. – Разве это не мужская прерогатива? Услышав подобное, Пенелопа открыла рот, и Колин вдруг захотел, чтобы найденный им уголок оказался не только спокойным, но и уединенным, потому что, сознательно или нет, его жена просто молила о поцелуях. Однако он был терпеливым мужчиной, и их по-прежнему ожидала уютная комната, снятая на постоялом дворе, и он все еще предполагал вволю поозорничать здесь, на свадьбе. – О, Пенелопа, – хрипло начал он, наклонившись ниже, чем позволяли приличия даже по отношению к собственной жене, – неужели ты не хочешь поразвлечься? Его супруга стала пунцовой. – Не здесь же! Колин громко рассмеялся. – Я не это имела в виду, – прошептала Пенелопа. – Вообще-то я тоже, – ответил Колин, будучи совершенно не в состоянии убрать улыбку с лица, – но мне нравится, что тебе это так быстро пришло в голову. – Он притворился, что осматривает комнату. – Как ты думаешь, когда можно будет вежливо откланяться? – Точно не сейчас. Он сделал вид, что размышляет. – М-м-м, да, ты наверняка права. Жаль. Однако… - Тут он притворился, что его осенила некая мысль. – Однако это означает, что у нас есть время поозорничать. Супруга, к радости Колина, вновь лишилась дара речи. – Приступим? – прошептал он. – Я не знаю, что с тобой сделаю. – Нам надо над этим поработать, – заметил он, покачав головой. – Я не уверен, что ты до конца сознаешь, как следует отвечать на вопросы, которые не требуют других ответов, кроме «да» или «нет». – По-моему, тебе стоит присесть, – посоветовала Пенелопа, глядя на него с усталым и раздраженным выражением, которое обычно приберегают для маленьких детей. Или взрослых дураков. – А потом, – продолжила она, – полагаю, тебе стоит остаться на своем месте. – Надолго? – Да. Только для того, чтобы ее помучить, он сел. А затем… – Не-е-е-е-ет. Я полагаю, что лучше мне поозорничать. Снова поднявшись, он отправился на поиски Элоизы, прежде чем Пенелопа успела его остановить. – Колин, не надо! – выкрикнула она, и ее голос отразился от стен бального зала. Она умудрилась закричать, - ну, разумеется, - в тот самый момент, когда все остальные гости замолчали, чтобы набрать побольше воздуха и продолжить прерванную беседу. Комната, полная Бриджертонов. Каковы шансы? Пенелопа нацепила на лицо улыбку, в то время как две дюжины гостей повернули головы в ее сторону. – Ничего особенного, – сдавленно, но жизнерадостно успокоила она родственников. – Извините, что потревожила. Семья Колина, судя по всему, уже привыкла к тому, что когда он стремительно куда-то направляется, вслед ему несется «Колин, не надо!», потому что все снова вернулись к своим разговорам, больше не глядя на Пенелопу. Все, кроме Гиацинты. – О, проклятие, – пробормотала про себя Пенелопа и устремилась вперед в попытке обогнать золовку. Но Гиацинта оказалась быстрее. – Что происходит? – спросила она, необычайно живо шагая рядом с Пенелопой. – Ничего, – ответила та, поскольку меньше всего желала, чтобы Гиацинта усугубила надвигающуюся катастрофу. – Он собирается ей рассказать, не так ли? – настаивала Гиацинта, произнося «Уф!» и «Прости!» каждый раз, как задевала одного из братьев. – Нет, – твердо ответила Пенелопа, обходя детей Дафны, – не собирается. – Нет, собирается. Пенелопа, наконец, на миг приостановилась и повернулась. – Кто-нибудь из вас вообще когда-нибудь кого-нибудь слушает? – Я – нет, – весело отозвалась Гиацинта. Пенелопа покачала головой и двинулась дальше. Юная интриганка следовала за ней по пятам. Когда они приблизились к Колину, он стоял возле молодоженов и держал Элоизу под руку, улыбаясь ей, словно никогда в жизни не думал о том, как: а) научить ее плавать, столкнув в озеро; б) отрезать ей во сне три дюйма волос или в) привязать ее к дереву, дабы она не отправилась за ним в местную таверну. В действительности он, разумеется, обдумывал все три варианта и два из них все же осуществил. (Даже Колин не решился бы на столь необратимый процесс, как стрижка.) – Элоиза, – поприветствовала подругу Пенелопа, слегка запыхавшись после попыток избавиться от Гиацинты. – Пенелопа. – В голосе Элоизы слышалось любопытство, чему Пенелопа совсем не удивилась; слабоумием подруга не страдала и прекрасно сознавала, что адресованная ей блаженная улыбка мало походила на обычное поведение брата. По какой-то непостижимой причине Гиацинта тоже многозначительно произнесла: – Элоиза. – Гиацинта. Пенелопа повернулась к своему супругу. – Колин. Он явно забавлялся. – Пенелопа. Гиацинта. Плутовка Гиацинта ухмыльнулась. – Колин. – А потом: – Сэр Филипп. – Дамы. – Сэр Филипп, судя по всему, предпочитал краткость. – Хватит! – воскликнула Элоиза. – Что происходит? – По-видимому, мы перечисляем наши имена, – пояснила Гиацинта. – Пенелопа хочет тебе что-то сообщить, – подсказал Колин. – Нет. – Да. – Да, – лихорадочно размышляя, что делать, согласилась Пенелопа. Бросившись вперед, она взяла руки Элоизы в свои. – Поздравляю. Я так за тебя рада. – Ты именно это хотела мне сказать? – поинтересовалась Элоиза. – Да. – Нет. А Гиацинта воскликнула: – Здесь так весело! – Э-э-э, это весьма любезно с вашей стороны, – произнес сэр Филипп, озадаченный неожиданным желанием свояченицы похвалить хозяйку. Пенелопа на мгновение прикрыла глаза и тихонько вздохнула; нужно будет отвести беднягу в сторонку и пояснить ему, на что похоже быть женатым на представительнице семейства Бриджертонов. И так как сама Пенелопа прекрасно знала своих новых родственников и понимала, что скрывать от подруги свой секрет и дальше никак не удастся, она повернулась к Элоизе и спросила: – Могу я поговорить с тобой минутку наедине? – Со мной? Этого было достаточно, чтобы Пенелопе захотелось кого-нибудь придушить. Все равно кого. – Да, – терпеливо ответила она, – с тобой. – И со мной, – вмешался Колин. – И со мной, – добавила Гиацинта. – Без тебя, – отрезала Пенелопа, даже не посмотрев на золовку. – Но все же в моем присутствии, – добавил Колин, беря Пенелопу под руку. – А это не может подождать? – вежливо поинтересовался сэр Филипп. – Сегодня же день ее свадьбы, и мне кажется, Элоизе не хотелось бы его пропустить. – Знаю, – устало согласилась Пенелопа. – Мне очень жаль. – Все в порядке, – отозвалась Элоиза, высвободившись из хватки Колина и повернувшись к своему новоиспеченному мужу. Она прошептала ему несколько слов, которых Пенелопа не расслышала, а потом предложила: – За той дверью есть небольшая гостиная. Пойдем? Она направилась вперед, показывая дорогу. Пенелопу это устраивало, так как теперь у нее нашлось время шепнуть Колину: – Ты ничего не скажешь. К ее удивлению, муж безропотно согласился. А потом, не говоря ни слова, придержал для супруги дверь, позволив ей зайти в комнату вслед за Элоизой. – Это займет немного времени, – пообещала Пенелопа. – По крайней мере, я на это надеюсь. Элоиза ничего не ответила, молча и безмятежно глядя на подругу. Похоже, брак пошел ей на пользу, подумала Пенелопа, потому что прежняя Элоиза в подобной ситуации искусала бы губы от волнения. Большой секрет, тайна, которая вот-вот раскроется – сестра Колина обожала подобные вещи. Но она просто стояла на месте, спокойно ожидая с легкой улыбкой на лице. Пенелопа в недоумении посмотрела на Колина, но тот, очевидно, принял ее указания близко к сердцу и молчал. – Элоиза… – начала она. Та улыбнулась. Совсем немного. Уголками губ, как будто ей было смешно. – Да? Пенелопа откашлялась. – Элоиза, – повторила она, – я должна кое-что тебе рассказать. – Неужели? Глаза Пенелопы сузились. Разве момент располагал к сарказму? Она сделала вдох, подавив порыв выпалить такой же сухой ответ, и продолжила: – Я не хотела говорить об этом в день твоей свадьбы, – тут она пронзила мужа сердитым взглядом, – но, по-видимому, у меня нет выбора. Элоиза поморгала несколько раз, но по-прежнему сохраняла спокойствие и безмятежный вид. – Не могу придумать, как сообщить об этом по-другому, – с трудом произнесла Пенелопа, ощутив приступ тошноты. – Но пока тебя не было… Собственно говоря, я имею в виду, в ту ночь, когда ты убежала… Элоиза наклонилась вперед. Движение было почти незаметным, но Пенелопа его увидела и на мгновение подумала… Ну, не то чтобы она подумала о чем-то конкретном – облечь свои мысли в осмысленное предложение Пенелопа бы уж точно не смогла. Однако она почувствовала себя неуютно, и это чувство ни капли не походило на ту неловкость, что она уже испытывала. Оно было сродни подозрительности, и… – Я Уислдаун, – выпалила Пенелопа, потому что если бы подождала еще немного, то у нее взорвался бы мозг. А Элоиза ответила: – Я знаю. Пенелопа опустилась на ближайшую твердую поверхность, которая оказалась столом. – Ты знаешь. Элоиза пожала плечами. – Знаю. – Откуда? – Гиацинта мне рассказала. – Что? – Это был Колин, который, казалось, чуть не задохнулся от гнева. Или, что ближе к истине, готов был удушить Гиацинту. – Я уверена, что она за дверью, – кивнув, прошептала Элоиза. – Если тебе нужно… Но Колин уже был в шаге от нее и рывком распахивал дверь маленькой гостиной. Разумеется, его младшая сестрица тут же ввалилась в комнату. – Гиацинта! – пожурила ее Пенелопа. – О, прошу тебя! – резко ответила та, поправляя юбки. – Ты же не думаешь, что я подслушивала, правда? Ты же знаешь, что я выше этого. – Я сверну тебе шею, – процедил Колин. – Мы же заключили сделку! – Как оказалось, мне не очень-то и нужны эти двадцать фунтов, – пожала плечами Гиацинта. – Я уже отдал тебе десять. – Знаю, – с веселой улыбкой откликнулась плутовка. – Гиацинта! – воскликнула Элоиза. – Что вовсе не означает, – скромно добавила та, – что я не нуждалась в других десяти фунтах. – Она рассказала мне вчера вечером, – пояснила Элоиза, чьи глаза опасно сузились, – но лишь после того, как намекнула, что знает, кто такая леди Уислдаун, и что, в сущности, об этом известно всему светскому обществу, однако мне раскрытие ее личности будет стоить двадцать пять фунтов. – А тебе не пришло в голову, – поинтересовалась Пенелопа, – что если об этом знает весь высший свет, то тебе достаточно спросить любого из его представителей? – В моей спальне в два часа ночи, кроме нее, никого не было, – огрызнулась Элоиза. – Я подумываю купить шляпку, – задумчиво произнесла Гиацинта. – Или, может быть, пони. Старшая сестра окинула ее раздраженным взглядом, а потом повернулась к Пенелопе. – Ты действительно Уислдаун? – Да, – признала Пенелопа. – Вернее… Она посмотрела на Колина, не уверенная, почему так поступает. Возможно, из-за того, что очень сильно его любит, а он так хорошо ее знает, и, увидев дрожащую улыбку жены, улыбнется ей в ответ, как бы ни был зол на Гиацинту. Так и произошло. Каким-то образом он понял, что ей необходимо. И всегда понимал. Пенелопа повернулась к Элоизе и поправилась: – Я была ею, но теперь вышла в отставку. Но об этом Элоиза, разумеется, уже знала. Письмо об отставке леди У. разлетелось по всему городу задолго до того, как новоиспеченная леди Крейн покинула город. – Навсегда, – добавила Пенелопа. – Люди просили, но я не собираюсь вновь браться за перо. – Она помолчала, думая о записях, над которыми корпела дома. – По крайней мере, не в качестве Уислдаун. Пенелопа посмотрела на подругу, которая опустилась на стол рядом с ней. Побледневшая новобрачная почему-то долго – ну, во всяком случае, долго для Элоизы – не произносила ни слова. Пенелопа попыталась улыбнуться. – Вообще-то я подумываю написать роман. Но подруга так ничего и не сказала, хотя часто-часто заморгала, и ее бровь дернулась, как будто Элоиза о чем-то глубоко задумалась. И поэтому Пенелопа взяла ее за руку и сказала то единственное, что на самом деле ощущала: – Мне жаль, Элоиза. Та безучастно глядела на край стола, но, услышав эти слова, повернулась и посмотрела Пенелопе прямо в глаза. – Тебе жаль? – повторила она, как будто неуверенная, что сожаление в данной ситуации уместно, ну или по крайней мере, что его одного достаточно. У Пенелопы упало сердце. – Мне так жаль, – снова повторила она. – Я должна была сказать тебе. Я должна была… – Ты с ума сошла? – спросила Элоиза, наконец, обратив на нее внимание. – Разумеется, тебе не стоило мне ничего говорить. Я бы не смогла держать это в секрете. Пенелопа подумала, что с ее стороны подобное признание довольно удивительно. – Я так тобой горжусь, – продолжила новобрачная. – Забудем на минуту о самих заметках – я даже представить не могу, как вообще организовать нечто подобное, и когда-нибудь, не в день моей свадьбы, я потребую рассказать мне обо всем в мельчайших подробностях. – Значит, ты удивилась? – прошептала Пенелопа. Элоиза холодно посмотрела на подругу. – Мягко сказано. – Мне пришлось притащить ей кресло, – вставила Гиацинта. – Я уже сидела, – процедила сквозь зубы Элоиза. Гиацинта лишь отмахнулась. – И тем не менее. – Не обращай на нее внимания, – посоветовала Элоиза, не сводя глаз с подруги. – В самом деле, я даже выразить не могу, как сильно впечатлена… ну то есть теперь, когда первое удивление прошло. – Правда? – До этого самого момента Пенелопе не приходило в голову, как она желала получить одобрение Элоизы. – Держать нас в неведении так долго, – восхищенно покачала головой новобрачная. – Меня. Ее. – Она указала пальцем на Гиацинту. – У тебя действительно все замечательно получилось. – При этих словах она наклонилась и сжала Пенелопу в горячих объятиях. – Ты на меня не злишься? Элоиза отодвинулась и открыла рот, и Пенелопа видела, что ее подруга собирается сказать: «Нет». А может, даже добавить: «Конечно же». Но эти слова так и остались невысказанными, а Элоиза просто сидела с задумчивым и немного удивленным лицом, пока, наконец, не произнесла… – Нет! Пенелопа почувствовала, как ее брови поползли вверх. – Ты уверена? Потому что в голосе Элоизы убежденности не ощущалось. По правде сказать, она даже говорила не так, как обычно. – Все было бы по-другому, если бы я осталась в Лондоне, – спокойно пояснила Элоиза, – и ничем бы не занималась. Но это… – Она окинула комнату взглядом, неопределенно указав куда-то в сторону окна. – Здесь. Это не то же самое. Это другая жизнь, – тихо сказала она. – Я теперь другая. Даже если самую малость. – Леди Крейн, – напомнила ей Пенелопа. Элоиза улыбнулась. – С вашей стороны так любезно напомнить мне об этом, миссис Бриджертон. Пенелопа чуть не рассмеялась. – Просто не верится, правда? – Ты о себе или обо мне? – спросила Элоиза. – О нас обеих. Колин, который все это время держался на почтительном расстоянии, – одной рукой крепко удерживая на таком же почтительном расстоянии Гиацинту, – выступил вперед. – Вероятно, нам пора вернуться в зал, – тихо напомнил он и, протянув ладонь, помог сначала Пенелопе, а потом и Элоизе подняться на ноги. Он наклонился, поцеловал сестру в щеку и добавил: – Ты, определенно, должна идти к гостям. Элоиза застенчиво улыбнулась, снова став смущенной невестой, и кивнула. Пожав руки Пенелопы в последний раз, она прошла мимо Гиацинты (которая в этот момент закатила глаза) и вернулась на свадебный прием. Пенелопа держала Колина за руку и, слегка прижавшись к супругу, смотрела ей вслед. Они наслаждались тишиной, лениво глядя на пустой дверной проем и слушая доносившиеся издалека шум и гам светского приема. – Как ты думаешь, вежливо ли будет удалиться прямо сейчас? – прошептал Колин. – Наверное, нет. – Полагаешь, Элоиза будет против? Пенелопа покачала головой. Муж крепко ее обнял, и Пенелопа почувствовала, как его губы нежно касаются ее ушка. – Давай уйдем, – предложил он. Она не возражала. *** Двадцать пятого мая тысяча восемьсот двадцать четвертого года, день спустя после свадьбы Элоизы Бриджертон и сэра Филиппа Крейна, в номер мистера и миссис Колин Бриджертон, постояльцев гостиницы «Роза и ежевика», близ Тетбери, что в Глостершире, было доставлено три письма. Все письма прибыли из Ромни-холла одновременно. – Какое откроем первым? – спросила Пенелопа, разложив их перед собой на кровати. Колин рывком стянул рубашку, которую надел, чтобы открыть на стук. – Я, как всегда, полагаюсь на твое суждение. – Как всегда? Он снова расположился рядом с супругой на кровати. Пенелопа становилась удивительно привлекательной, когда начинала ехидничать. Он не припоминал больше ни одной женщины, которой бы это удавалось. – Как когда мне удобно, – исправился Колин. – Тогда начнем с твоей матери, – решила Пенелопа, выбрав одно из писем на простынях. Она вскрыла печать и осторожно развернула лист бумаги. Колин смотрел на молодую жену, пока та читала. Глаза ее расширились, потом поднялись брови, а губы слегка приподнялись в уголках, как будто она помимо воли улыбалась. – Какие у нее новости? – поинтересовался он. – Она нас прощает. – Я так понимаю, не стоит спрашивать, за что? Пенелопа серьезно посмотрела на мужа. – За то, что мы рано покинули свадебный прием. – Ты же сказала, что Элоиза не станет возражать. – И я уверена, что она не возражала. Но это же твоя мать. – Заверь ее, когда будешь отвечать, что случись ей снова выйти замуж, я останусь до самого конца. – Я такого не напишу, – отрезала Пенелопа, закатив глаза. – И, в любом случае, не думаю, что она ждет ответа. – Правда? – Теперь Колина одолевало любопытство, потому что его мать всегда ожидала ответов на свои письма. – Что же мы такого сделали, дабы заслужить ее прощение? – Э-э-э… она упомянула что-то о появлении в скором времени внуков. Колин усмехнулся. – Ты что, покраснела? – Нет. – Да, покраснела. Она боднула его локтем под ребра. – Нет. Вот, сам читай, если тебе так интересно. А я прочту письмо Гиацинты. – Я так понимаю, можно не ждать, что она вернет мне десять фунтов? – проворчал Колин. Пенелопа развернула и потрясла листки. Там ничего не было. – Этой плутовке повезло, что она моя сестра, – пробормотал он. – Ты не умеешь проигрывать, – пожурила супруга Пенелопа. – Она тебя обставила и сделала это просто блестяще. – О, прошу тебя! – рассмеялся он. – Что-то я не заметил, чтобы ты расхваливала ее хитрости вчера. Она лишь отмахнулась. – Да, ну, некоторые вещи легче видятся на расстоянии. – Что она пишет? – спросил Колин, заглядывая супруге через плечо. Зная Гиацинту, это, скорее всего, был некий план, с помощью которого та намеревалась выудить из его кармана еще денег. – Как ни странно, содержание очень милое, – ответила Пенелопа. – Ничего омерзительного. – А ты читала с обеих сторон? – засомневался Колин. – Она написала лишь на одной стороне. – Как-то необычно экономно для нее, – с подозрением добавил он. – О боже, Колин, это просто рассказ о том, что было на приеме после того, как мы ушли. И, должна признать, Гиацинта чудесно подмечает смешное в самых незначительных деталях. Из нее бы вышла превосходная Уислдаун. – Боже помоги нам всем. Последнее письмо оказалось от Элоизы, и, в отличие от двух других, адресовано было исключительно Пенелопе. Колину, разумеется, стало любопытно – а кому бы не стало? Но он отодвинулся, позволив супруге прочесть послание в одиночестве. Их дружба с сестрой одновременно изумляла его и вызывала уважение. Колин был близок с братьями, очень близок. Но никогда не встречал подобной крепкой дружбы, как у Пенелопы и Элоизы. – О! – воскликнула Пенелопа, перевернув страницу. Письмо Элоизы было гораздо длиннее, чем предыдущие два, и она смогла заполнить лист с обеих сторон. – Вот плутовка! – Что она натворила? – спросил Колин. – О, ничего особенного, – ответила Пенелопа, хотя не могла скрыть раздражения, написанного на лице. – Тебя там не было, но утром в день свадьбы Элоиза беспрестанно извинялась за то, что хранила секреты, а мне и невдомек, что она пыталась вынудить меня признаться в собственных. Она заставила меня изрядно поволноваться. Пенелопа затихла, читая вторую страницу. Колин прилег на мягкие подушки, не отрывая взгляда от лица супруги. Ему нравилось наблюдать, как ее глаза двигаются слева направо, когда она следит за словами. Ему нравилось смотреть, как двигаются ее губы, когда она улыбается или хмурится. В самом деле, просто поразительно, какое довольство жизнью он ощущал, всего лишь глядя, как его жена читает. До тех пор, пока она вдруг не ахнула и не побелела как полотно. Колин приподнялся на локтях. – Что такое? Пенелопа покачала головой и простонала: – О, это нечестно с ее стороны. Будь прокляты личные дела. Он схватил письмо. – Что она написала? – Вон там. Внизу, – жалко указала на страницу Пенелопа. – В самом конце. Колин убрал ее палец и начал читать. – Милосердный боже, как же она болтлива, – пробормотал он. – Я ничего не понимаю. – Месть, – пояснила Пенелопа. – Она говорит, что мой секрет был больше, чем ее. – Так и есть. – Она говорит, что я должна ей услугу. Колин обдумал это заявление. – Наверное, она права. – Дабы сравнять счет. Он погладил ее по руке. – Боюсь, так думают все Бриджертоны. Ты же никогда не играла с нами в спортивные игры, не так ли? Пенелопа застонала. – Она предупредила, что собирается попросить совета у Гиацинты. Колин почувствовал, как кровь отливает от его лица. – Знаю, – покачала головой Пенелопа. – Мы никогда больше не будем в безопасности. Колин обнял ее и прижал поближе. – Мы разве не обсуждали поездку в Италию? – Или в Индию. Он улыбнулся и поцеловал жену в нос. – Или мы можем остаться здесь. – В «Розе и ежевике»? – Мы собирались уехать завтра утром. Это последнее место, где Гиацинта станет нас искать. Пенелопа посмотрела на него, ее глаза потеплели, и в них засветился озорной блеск. – У меня нет никаких срочных дел в Лондоне, по крайней мере, еще недели две. Колин перекатился на супругу, принуждая ее опускаться все ниже и ниже, пока та не оказалась лежащей на спине. – Моя мама сказала, что не простит нас, если мы не подарим ей внука. – Она не заявляла этого так прямо и откровенно. Колин поцеловал любимую прямо в чувствительное местечко за мочкой уха – это всегда заставляло ее выгибаться ему навстречу. – Давай представим, что она так и написала. – Ну, в таком случае… ой! Его губы скользнули по животу Пенелопы. – Ой? – промурлыкал он. – Нам следует заняться д… ой! Колин поднял взгляд на любимую. – Что ты сказала? – Делом, – выдавила она из себя. Он улыбнулся, прижимаясь губами к ее коже. – К вашим услугам, миссис Бриджертон. Всегда. Когда он был порочным. Второй эпилог Она опять считала. Считала и снова считала. Прошла неделя с того дня, как закончились месячные. Шесть дней до того момента, когда будет наибольший шанс забеременеть. От двадцати четырех до тридцати одного дня до следующего цикла, если она не сможет зачать. А она, скорее всего, не сможет. Прошло три года, как она вышла замуж за Майкла. Три года и тридцать три цикла. Конечно же, она их сосчитала, делая заметки на листке бумаги, который держала в столе, в дальнем углу среднего ящика, там, где его не нашел бы Майкл. Он бы очень расстроился. Не потому, что хотел ребенка, хотя он и правда хотел, а потому что она так отчаянно стремилась забеременеть. А он хотел, чтобы у нее был ребенок. Может, даже больше, чем хотел его для себя. Она пыталась скрыть свою тоску. Она пыталась улыбаться за завтраком, притворяясь, что ей все равно, хотя между ног ее снова тканевая тряпица, но Майкл все видел по ее глазам, и, казалось, с каждым днем он обнимал ее все крепче и целовал все чаще. Она пыталась уговорить себя, что счастлива. Она и была счастлива. Очень. Каждый день. Она была Франческой Бриджертон Стерлинг, графиней Килмартин, ей посчастливилось иметь две любящие семьи — ту, в которой она родилась и ту, которую получила, дважды выйдя замуж. У нее был муж, о котором любая женщина могла только мечтать. Красивый, веселый, умный и так же отчаянно влюбленный в нее, как и она в него. Майкл заставлял ее смеяться. Он превращал ее дни в праздники, а ночи — в приключения. Ей нравилось разговаривать с ним, гулять с ним, просто сидеть с ним в одной комнате и переглядываться украдкой, когда оба притворялись, что читают. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. И даже, если у нее никогда не будет ребенка, по крайней мере, у нее будет этот мужчина — этот чудесный, замечательный, удивительный мужчина, который понимал ее так, что порой у нее захватывало дух. Он знал ее. Он знал каждую ее частичку и все же никогда не переставал удивлять ее и бросать ей вызов. Она любила его. Любила его всем своим существом. И часто этого было достаточно. Часто этого было более чем достаточно. Но поздно ночью, когда он засыпал, она все лежала без сна, свернувшись около него, и чувствовала пустоту, которую, она боялась, ни один из них никогда не заполнит. Она касалась своего живота, а он был все таким же плоским и словно насмехался над ней, отказываясь дать ей единственное, чего она желала больше всего на свете. И тогда она плакала. Этому должно быть название, подумал Майкл, стоя у окна и глядя, как Франческа идет через холм к семейному кладбищу Килмартинов. Должно быть название этой боли, этой пытке. Все, чего он хотел от жизни — сделать ее счастливой. О, конечно, были и другие вещи — мир, здоровье, процветание его арендаторов, разумный премьер-министр на следующую сотню лет. Но, в конечном счете, все, чего он хотел — это счастья Франческе. Он любил ее. Всегда любил. Это было, или, по крайней мере, должно было быть самой простой вещью во всем мире. Он любил ее. И точка. И он готов был на все, лишь бы сделать ее счастливой. Но, похоже, то, чего она хотела больше всего, то единственное, чего она так жаждала, храбро скрывая свою боль, он ей дать не мог. Ребенка. И как это ни смешно, он начинал испытывать ту же боль, что и она. Поначалу он просто переживал за нее. Она хотела ребенка, а значит, и он хотел его. Она хотела стать матерью, а значит, и он хотел, чтоб она ею стала. Он хотел увидеть, как она держит их малыша, не потому что это был бы его ребенок, а потому что он был бы ее. Ему хотелось, чтобы она получила то, о чем мечтала. И, пусть это немного эгоистично, ему хотелось быть тем мужчиной, который подарит ей это. Но в последнее время он и сам начал чувствовать то же. Стоило им приехать в гости к кому-нибудь из ее многочисленных братьев и сестер, и их тут же окружали дети. Они дергали его за брюки, кричали «Дядя Майкл!», хохотали, когда он подбрасывал их в воздух, и постоянно просили еще минутку, еще разок, еще одну мятную конфетку. Бриджертоны были на удивление плодовиты. Все они, казалось, имели столько детей, сколько им хотелось. И, может быть, еще больше, просто для ровного счета. Все, кроме Франчески. Спустя пятьсот восемьдесят четыре дня со своего тридцать третьего цикла Франческа вышла из экипажа Килмартинов и вдохнула свежий чистый сельский воздух Кента. Весна была в разгаре, и солнце грело ей щеки, но порой еще налетал ветер, принося с собой дыхание зимы. Хотя Франческу это не волновало. Ей всегда нравилось чувствовать прохладу ветерка на своей коже. Это сводило Майкла с ума — он постоянно жаловался, что никогда не привыкнет к жизни в холодном климате после стольких лет в Индии. Она жалела, что он не смог сопровождать ее во время долгого пути из Шотландии на крестины маленькой дочери Гиацинты Изабеллы. Конечно, он будет здесь; они с Майклом ни за что не пропустили бы крестины никого из своих племянников и племянниц. Но дела в Эдинбурге заставили его отложить приезд. Франческа тоже могла бы задержаться, но прошло много месяцев с тех пор, как она видела свою семью, и она по ним соскучилась. Забавно. Когда она была моложе, ей все время хотелось вырваться, иметь свой собственный дом, хоть что-то свое. Но сейчас, когда она смотрела, как подрастают ее племянники и племянницы, она начинала навещать семью все чаще. Ей не хотелось пропустить что-нибудь важное. Она оказалась в гостях у Колина, когда его дочь Агата впервые пошла. Это было поразительно. И хотя в ту ночь она тихо плакала в постели, слезы в ее глазах, когда она смотрела, как Агата, пошатываясь, делает первые шаги и смеется, были слезами радости. Если ей не суждено стать матерью, тогда, божьей милостью, у нее будут хотя бы эти мгновения. Она не могла представить свою жизнь без них. Франческа улыбнулась, отдала плащ лакею и пошла по знакомым коридорам Обри-Холла. Почти все детство она провела здесь и в Бриджертон-Хаусе в Лондоне. Энтони и его жена кое-что изменили, но большая часть поместья осталась такой, какой была всегда. Стены были окрашены все в тот же кремовый цвет с едва заметным персиковым оттенком. А Фрагонар, которого отец подарил матери на ее тридцатый день рождения, все еще висел над одним из столиков у двери розовой гостиной. — Франческа! Она обернулась. Это была ее мать, которая поднялась со стула в гостиной. — Сколько ты здесь стоишь? — спросила Вайолет, подходя, чтобы поприветствовать ее. Франческа обняла мать. — Недолго. Я восхищалась картиной. Вайолет остановилась рядом с ней, и они вместе стали разглядывать Фрагонара. — Он великолепен, да? — прошептала она, и нежная печальная улыбка осветила ее лицо. — Мне он нравится, — сказала Франческа. — И всегда нравился. Он напоминает мне об отце. Вайолет изумленно повернулась к ней. — Правда? Франческа могла понять ее реакцию. На картине была изображена молодая женщина с букетом цветов, к которому была привязана записка. Не слишком-то мужская тема. Но она оглядывалась через плечо, и на лице ее было чуть лукавое выражение, словно еще немного — и она рассмеется. Франческа не могла вспомнить отношения родителей — ей не было еще и шести, когда отец умер. Но она помнила смех. Глубокий, раскатистый смех отца — он как будто продолжал жить внутри нее. — Думаю, ваш брак должен был быть именно таким, — сказала Франческа, указав рукой на картину. Вайолет отступила на полшага и склонила голову набок. — Думаю, ты права, — ответила она, и лицо ее стало взволнованным от сделанного открытия. — Я никогда не задумывалась об этом. — Ты должна забрать картину с собой в Лондон, — сказала Франческа. — Она ведь твоя, разве нет? Вайолет покраснела, и на короткое мгновение Франческа увидела в ее глазах молодую девушку, которой она когда-то была. — Да, — сказала она. — Но она должна остаться здесь. Именно здесь он подарил ее мне. И здесь… — она указала рукой на картину… — Мы вместе повесили ее. — Ты была очень счастлива, — произнесла Франческа. Это был не вопрос, просто утверждение. — Как и ты. Франческа кивнула. Вайолет потянулась к ней, взяла за руку и нежно погладила, пока обе продолжали изучать картину. Франческа точно знала, о чем думает мать — о ее бесплодии и о том факте, что они, казалось бы, негласно решили не говорить об этом, да и с какой стати? Что такого могла сказать Вайолет, чтобы разрешить эту проблему? Франческа молчала, потому что знала: от ее слов матери станет лишь тяжелее, поэтому они стояли, думая об одном и том же, но не говоря ни слова, задаваясь вопросом, кому же из них больнее… Франческа подумала, что, пожалуй, ей — в конце концов, это же было ее бесплодное чрево. Но, может быть, боль матери была более резкой. Ведь Вайолет была… ее матерью и страдала из-за несбывшихся надежд своего ребенка. Разве это не больно? А ирония заключалась в том, что Франческе этого никогда не узнать. Она никогда не узнает, каково это — страдать за своего ребенка, потому что никогда не узнает, каково быть матерью. Ей почти тридцать два. Она не знала ни одной замужней женщины этого возраста, которая так и не забеременела бы. Казалось, дети либо рождались немедленно, либо никогда. — Гиацинта уже приехала? — спросила Франческа, продолжая рассматривать картину и смешинки во взгляде женщины. — Еще нет. Но сегодня чуть позднее приедет Элоиза. Она… Франческа заметила, что мать слегка запнулась, прежде чем замолчать. — Она ждет ребенка, да? — спросила она. Последовало секундное молчание, а затем она ответила: — Да. — Это чудесно, — и она ничуть не кривила душой. Она и впрямь так считала. Просто не знала, как правильнее выразить это словами. Ей не хотелось смотреть в глаза матери. Потому что тогда она расплакалась бы. Франческа откашлялась и наклонила голову, словно нашла на Фрагонаре еще дюйм, которого до сих пор не замечала. — Кто-нибудь еще? — спросила она. Она почувствовала, что мать слегка напряглась, и подумала, что Вайолет, наверное, решает, стоит ли ей притвориться, что она не поняла, о чем речь. — Люси, — тихо ответила ей мать. Франческа наконец повернулась и заглянула в лицо Вайолет, вырвав ладонь и рук матери. — Опять? — спросила она. Люси и Грегори были женаты меньше двух лет, но это будет их второй ребенок. Вайолет кивнула. — Мне жаль. — Не говори так, — сказала Франческа, в ужасе от того, как тихо звучит ее голос. — Не говори, что тебе жаль. Об этом нельзя жалеть. — Нет, — тут же согласилась ее мать. — Я имела в виду вовсе не это. — Ты должна радоваться за них. — Я рада! — Радоваться за них сильнее, чем переживать за меня, — выдохнула Франческа. — Франческа… Вайолет попыталась дотронуться до нее, но Франческа отпрянула. — Обещай мне, — сказала она. — Ты должна пообещать мне, что всегда будешь радоваться больше, чем грустить. Вайолет беспомощно посмотрела на нее, и Франческа поняла: ее мать не знала, что сказать. Всю свою жизнь Вайолет Бриджертон была самой чуткой и самой чудесной из матерей. Казалось, она всегда знает, что нужно ее детям, особенно, когда им действительно было что-то нужно: будь то доброе слово, мягкое поощрение или даже пресловутый хороший втык. Но сейчас, в данный момент, Вайолет была в растерянности. И это Франческа стала тому причиной. — Прости, мама, — сказала она, не успев сдержать слова. — Прости, мне так жаль. — Нет, — Вайолет сделала шаг вперед и обняла ее, на этот раз Франческа не стала отодвигаться. — Нет, дорогая, — снова сказала Вайолет, нежно гладя ее волосы. — Не говори так, пожалуйста, не надо. Она успокаивала ее, что-то тихо шептала, а Франческа позволяла матери обнимать себя. И когда горячие, безмолвные слезы Франчески закапали на плечо матери, ни одна из них не сказала ни слова. Два дня спустя приехал Майкл. К этому времени, Франческа с головой ушла в приготовления к крестинам Изабеллы, и ее разговор с матерью был, если и не забыт, то, по крайней мере, отодвинут на второй план. В конце концов, ничего нового сказано не было. Франческа оставалась такой же бесплодной, как и во все предыдущие свои поездки в Англию к семье. Единственное, чем отличался этот раз, так это тем, что она в самом деле с кем-то поговорила об этом. Немного. Как смогла. И все же почему-то с нее словно спала какая-то часть ноши. Когда она стояла там, в коридоре, в объятиях матери, что-то вылилось из нее вместе со слезами. И хотя ей все еще было больно из-за детей, которых ей никогда не иметь, впервые за долгое время она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Это было странно и чудесно, и она отказывалась думать о том, почему. — Тетя Франческа! Тетя Франческа! Франческа улыбнулась и подхватила свою племянницу под руку. Шарлотта была младшей дочерью Энтони, через месяц ей должно было исполниться восемь. — Что такое, куколка? — Ты уже видела платье малышки? Оно такое длинное. — Знаю. — И с оборками. — Платье для крестин должно быть с оборками. Даже мальчиков одевают в кружево. — По-моему, это совершенно не нужно, — сказала Шарлотта и пожала плечами. — Изабелла даже не знает, что на ней такое красивое платье. — О, но зато мы знаем. Шарлотта на мгновение задумалась над этим. — Но мне все равно, а тебе? Франческа усмехнулась. — Да, думаю, мне тоже. Я люблю ее, независимо от того, что на ней надето. Они вдвоем продолжали идти по саду, срывая лиловые гиацинты для украшения часовни. Они нарвали почти целую корзину, когда услышали отчетливый грохот приближающейся кареты. — Интересно, кто это, — сказала Шарлотта, приподнимаясь на цыпочки, словно это и впрямь могло помочь ей разглядеть карету. — Не знаю, — ответила Франческа. Всех родственников ждали после обеда. — Может, это дядя Майкл. Франческа улыбнулась. — Надеюсь. —  Обожаюдядю Майкла, — сказала Шарлотта со вздохом, и Франческа чуть на рассмеялась, потому что выражение в глазах племянницы было таким же, какое она видела тысячу раз до этого. Женщины обожали Майкла. Похоже, даже семилетние девочки были беззащитны перед его чарами. — Ну, он очень красивый, — заметила Франческа. Шарлотта пожала плечами. — Да, наверное. — Наверное? — отозвалась Франческа, с трудом сдерживая улыбку. — Я люблю его, потому что он подбрасывает меня в воздух, когда папа не видит. — Ему нравится нарушать правила. Шарлотта ухмыльнулась. — Знаю. Поэтому я ни о чем и не говорю папе. Франческа никогда не считала Энтони чересчур строгим, но он был главой семьи уже больше двадцати лет, и она думала, что этим и объяснялась его любовь к порядку и аккуратности. И надо сказать, он в самом деле очень любил командовать. — Это будет наш секрет, — прошептала Франческа, наклонившись к уху племянницы. — И если тебе захочется навестить нас в Шотландии, приезжай. Мы постоянно нарушаем правила. Глаза Шарлотты округлились. — Правда? — Иногда у нас завтрак вместо ужина. — Здорово. — И мы гуляем под дождем. Шарлотта пожала плечами. — Все гуляют под дождем. — Да, пожалуй, но иногда мы танцуем. Шарлотта сделала шаг назад. — А можно мне поехать к вам сейчас? — Это зависит от твоих родителей, куколка, — Франческа рассмеялась и взяла Шарлоту за руку. — Но мы можем потанцевать прямо сейчас. — Здесь? Франческа кивнула. — Где нас все могут увидеть? Франческа огляделась. — Не вижу никого, кто бы за нами следил. А если здесь и есть кто-нибудь, кому какое дело? Шарлотта поджала губы, и Франческа почти видела, как в голове девочки проносятся мысли. — Только не мне! — провозгласила она и взяла Франческу под руку. Вместе они стали отплясывать джигу, за которой последовал шотландский рил, они крутились и вертелись, пока не начали задыхаться. — О, какая жалость, что сейчас нет дождя! — засмеялась Шарлотта. — Что же в этом было бы хорошего? — Дядя Майкл! — закричала Шарлотта, бросаясь к нему. — И про меня тут же забыли, — сказала Франческа с лукавой улыбкой. Майкл тепло посмотрел на нее поверх головы Шарлотты. — Только не я, — прошептал он. — Мы с тетей Франческой танцевали, — сообщила ему Шарлотта. — Знаю. Я видел вас из дома. Мне особенно понравился новый танец. — Какой еще новый? Майкл притворился смущенным. — Новый танец, который вы танцевали. — Мы не танцевали никаких новых танцев, — повторила Шарлотта, нахмурив брови. — Тогда как же назывался тот последний, в котором вы упали на траву? Франческа закусила губу, чтобы сдержать улыбку. — Мы действительно упали, дядя Майкл. — Нет! — Упали! — Это был очень энергичный танец, — подтвердила Франческа. — Значит, вы, должно быть, исключительно грациозны — все выглядело так, как будто вы упали нарочно. — Мы не падали нарочно! Не падали! — взволнованно повторила Шарлотта. — Мы, правда, просто упали. Случайно! — Думаю, что придется вам поверить, — сказал он со вздохом. — Но только потому, что я знаю: вы слишком честны, чтобы лгать. Она посмотрела ему прямо в глаза с трогательным выражением на лице. — Я бы никогда не стала лгать тебе, дядя Майкл, — сказала она. Он поцеловал ее в щеку и поставил на землю. — Твоя мама говорит, что тебе пора обедать. — Но ты только приехал! — Я никуда не собираюсь. А тебе нужно подкрепить силы после всех этих танцев. — Я не хочу есть, — возразила она. — Какая жалость, — сказал он. — Потому что я собирался научить тебя вальсировать после обеда, и у тебя, конечно, ничего не выйдет на пустой желудок. Глаза Шарлотты стали почти круглыми. — Правда? Папа говорил, что я не могу танцевать вальс, пока мне не будет десять. Майкл послал ей одну из его потрясающих полуулыбок, которые всегда вызывали трепет в душе Франчески. — Ну, мы ведь не обязаны ему об этом рассказывать, разве нет? — Ох, дядя Майкл, я люблютебя, — сказала она с жаром, и после очередных крепких объятий побежала к Обри-Холлу. — И еще одна победа, — сказала Франческа, качая головой и глядя, как племянница бежит через лужайку. Майкл взял ее за руку и притянул к себе. — И что бы это значило? Франческа чуть улыбнулась, тихо вздохнула, и сказала: — «Я бы никогдане стала тебе лгать». Он глубоко поцеловал ее. — Очень надеюсь. Она подняла взгляд, заглянула в его серебристые глаза и позволила себе расслабиться, наслаждаясь теплом его тела. — Похоже, ни одна женщина не может тебе противостоять. — Как же мне повезло, что я пал жертвой чар лишь одной из них. — Это мне повезло. — Вообще-то, да, — сказал он с притворной застенчивостью. — Но я этого не говорил. Она сильно стукнула его по руке. Он в ответ поцеловал ее. — Я скучал по тебе. — Я тоже по тебе скучала. — И как поживает клан Бриджертонов? — спросил он, взяв ее под руку. — Просто замечательно, — ответила Франческа. — Как ни странно, я прекрасно провожу время. — Как ни странно? — повторил он, вид у него был слегка удивленный. Франческа повела его прочь от дома. Они не виделись больше недели, и сейчас ей не хотелось с кем-либо делиться его обществом. — Ты о чем? — поинтересовалась она. — Ты сказала «как ни странно». Как будто тебя это удивляет. — Конечно, нет, — ответила она. Но потом задумалась. — Я всегда отлично провожу время, когда навещаю семью, — настороженно заметила она. — Но… — Но сейчас еще лучше, — она пожала плечами. — Не знаю, почему. Что было не совсем правдой. Тот разговор с матерью… было что-то волшебное в тех слезах. Но она не могла сказать ему это. Он услышит лишь о слезах и ни о чем больше, станет волноваться, и она будет чувствовать себя ужасно, тревожась за него, а она так усталаот всего этого. Кроме того, он был мужчиной. Ему все равно никогда не понять. — Я чувствую себя счастливой, — сказала она. — Наверное, здесь что-то в воздухе. — И солнце светит, — заметил он. Она беспечно пожала плечом и прислонилась к дереву. — Птицы поют. — Цветут цветы? — Лишь некоторые, — подтвердила она. Он огляделся. — Чего не хватает этому моменту — так это маленького пушистого кролика, скачущего по полю. Она радостно улыбнулась и потянулась к нему за поцелуем. — Все эти пасторальные красоты просто изумительны. — Верно, — губы его нашли ее рот с таким знакомым жаром. — Я скучал по тебе, — сказал он, голос его стал хриплым от желания. Она тихо застонала, когда он стал покусывать ее ухо. — Знаю. Ты уже говорил. — Это не грех и повторить. Франческа хотела сказать что-нибудь остроумное, вроде того, что она никогда не устанет слушать эти слова, но в этот момент вдруг оказалась крепко прижатой к дереву, одной ногой обвив его бедра. — На тебе слишком много одежды, — простонал он. — Мы слишком близко к дому, — ахнула она, в животе ее все сжалось от предвкушения, когда он прижался к ней еще теснее. — А как далеко, — прошептал он, и одна из его рук забралась ей под юбки, — будет не «слишком близко»? — Не слишком далеко. Он отодвинулся и посмотрел на нее. — В самом деле? — В самом деле, — губы ее изогнулись в улыбке, она чувствовала себя дьяволенком. Она чувствовала себя всемогущей. И ей хотелось самой обо всем позаботиться. О нем. О своей жизни. Обо всем. — Идем за мной, — сказала она с жаром, схватила его за руку и побежала. Майкл скучал по жене. Ночью, когда ее не было рядом, кровать казалась такой холодной, а комната — пустой. Даже, когда он уставал, и тело его не жаждало ее, ему нужно было ее присутствие, ее запах, ее тепло. Он скучал по звуку ее дыхания. Скучал по тому, как совсем иначе двигался матрац, когда на нем лежал кто-то еще. Он знал — даже, несмотря на то, что она была гораздо более сдержанной, чем он, и, скорее всего, не стала бы пользоваться столь пылкими словами — она испытывала то же самое. Но, даже, несмотря на это, он был приятно удивлен, когда бежал по полю, позволяя ей вести себя, зная, что через несколько коротких минут он окажется глубоко внутри нее. — Сюда, — сказала она, останавливаясь у подножия холма. — Сюда? — спросил он с сомнением. Здесь не было даже деревьев, чтобы укрыться от глаз тех, кто мог проходить мимо. Она присела. — Сюда никто не ходит. — Никто? — Трава очень мягкая, — сказала она чарующим голосом. — Я даже спрашивать не хочу, откуда тебе это известно, — пробормотал он. — Это все пикники, — сказала она, очаровательно надувшись. — С моими куклами. Он снял сюртук и постелил его на траву вместо покрывала. Склон был немного пологим, что, как он подумал, было бы удобней для нее, чем ровная земля. Он посмотрел на нее. Потом на сюртук. Она не двинулась с места. — Ты, — сказала она. — Что, я? — Ложись, — приказала она. Он покорно подчинился. И, прежде чем он успел отпустить какое-нибудь замечание, попытаться поддразнить ее, спросить о чем-нибудь или просто вдохнуть, она села на него верхом. — О Боже всемо… — ахнул он, но не смог договорить. Теперь она целовала его, рот ее был горячим, голодным и агрессивным. Это было так восхитительно знакомо — ему нравилось знать о ней каждую мелочь, начиная с размера ее грудей и заканчивая ритмом ее поцелуев — и все же в этот раз она казалась немного… Другой. Словно обновленной. Одна из его ладоней скользнула ей на затылок. Дома ему нравилось по одной вытаскивать из ее волос шпильки и смотреть, как пряди выпадают из прически. Но сегодня он слишком хотел ее, был слишком возбужден, и ему не хватало терпения, чтобы… — Зачем все это? — спросил он. Она откинула его руку и томно прикрыла глаза. — Сейчас я — главная, — прошептала она. Тело его напряглось. Еще сильнее. О Господи, она убьет его. — Поторопись, — выдохнул он. Но едва ли она слышала его. Она очень медленно расстегивала его брюки, позволяя ладоням ласкать его живот, пока не нащупала его. — Фрэнни… Один палец. Вот и все, что он получил от нее. Один палец, перышком коснувшийся его плоти. Она повернулась и посмотрела на него. — Забавно, — заметила она. Он сосредоточился на том, чтобы дышать. — Я люблю тебя, — нежно произнесла она, и он почувствовал, что она встала. Она до бедер подобрала юбки, устроилась на нем и одним удивительно плавным движением вобрала его в себя, тело ее приникло к нему, так что он оказался полностью внутри нее. Ему хотелось начать двигаться. Хотелось ворваться в нее снизу или опрокинуть ее на спину и входить в нее, пока от обоих не останется ничего, кроме горстки пепла, но ее ладони крепко сжимали его бедра, и когда он поднял на нее взгляд, глаза ее были закрыты, казалось, что она тоже пытается взять себя в руки. Ее дыхание было медленным и ровным, но шумным, слишком шумным, и с каждым выдохом она словно втягивала его все глубже. — Фрэнни, — простонал он, потому что не знал, что еще он мог сделать. Ему хотелось двигаться быстрее. Сильнее. Как угодно, но она лишь продолжала покачиваться на нем вперед и назад, ноги ее стискивали его в изощренной пытке. Он сжал ее бедра, собираясь заставить ее двигаться, но она открыла глаза и с мягкой, счастливой улыбкой покачала головой. — Мне нравится так, — сказала она. Ему хотелось другого. Ему нужно было другое, но когда она смотрела на него, то казалась такой чертовски счастливой, что он не мог ни в чем ей отказать. А затем она задрожала, и это было странно, потому что он так хорошо знал, какая она, когда достигает высшей точки, и все же на этот раз все казалось мягче… и одновременно сильнее. Она раскачивалась и вращала бедрами, затем тихо вскрикнула и обессилено опустилась на него. И, к полному своему изумлению, он кончил. Он не думал, что готов к этому. Он и не подозревал, что вообще близок к разрядке, хотя едва ли ему бы понадобилось на это так уж много времени, если бы он мог двигаться, лежа под ней. Но тут, без всякого предупреждения, он просто взорвался. Они лежали так какое-то время, их нежно ласкали солнечные лучи. Она уткнулась лицом ему в шею, и он обнимал ее, удивляясь, что такие моменты вообще бывают. Потому что все было прекрасно. И он мог бы оставаться здесь вечно, если бы это было возможно. И, даже не спрашивая ее об этом, он знал, что она чувствует то же самое. Они собирались поехать домой через два дня после крестин, думала Франческа, смотря, как один из ее племянников повалил другого на землю, и все же прошло уже три недели, а они даже не начали паковать вещи. — Никаких сломанных костей, надеюсь. Франческа улыбнулась своей сестре Элоизе, которая тоже решила на какое-то время задержаться в Обри-Холле. — Нет, — ответила она, слегка вздрогнув, когда будущий герцог Гастингс — известный так же как Дэйви, одиннадцати лет от роду — издав боевой клич, спрыгнул с дерева. — Но не потому, что они мало стараются. Элоиза устроилась рядом с ней и подставила лицо солнечным лучам. — Я надену шляпку через минуту, клянусь, — сказала она. — Я не совсем понимаю правила этой игры, — заметила Франческа. Элоиза не потрудилась раскрыть глаза. — Это потому, что их нет. Франческа посмотрела на воцарившийся перед ней хаос в новом свете. Оливер, двенадцатилетний пасынок Элоизы, схватил мяч — с каких это пор у них появился мяч? — и побежал через лужайку. Похоже, он достиг своей цели — хотя Франческа не могла с уверенностью сказать, был ли это гигантский дубовый пень, который стоял здесь еще с тех пор, как она была ребенком, или Майлз, второй сын Энтони, который, скрестив ноги и руки продолжал сидеть на месте, с того момента как десять минут назад она вышла на прогулку. Но в любом случае, Оливер, должно быть, выиграл очко, потому что он с размаху бросил мяч о землю и подпрыгнул с победоносным криком. Майлз, похоже, был в его команде — впервые Франческа подумала, что в игре были команды — потому что он вскочил на ноги и тоже стал веселиться. Элоиза открыла глаза. — Мой ребенок никого не убил? — Нет. — И никто не убил его? Франческа улыбнулась. — Нет. — Хорошо, — Элоиза зевнула и устроилась в кресле поудобнее. Франческа задумалась над ее словами. — Элоиза? — Мммм? — Ты когда-нибудь… — Она нахмурилась. У нее не было никакого права задавать этот вопрос. — Ты когда-нибудь любила Оливера и Аманду… — Меньше? — помогла Элоиза. — Да. Элоиза выпрямилась и открыла глаза. — Нет. — В самом деле? — не то чтобы Франческа ей не поверила. Она любила племянников и племянниц всем своим существом; она готова была отдать жизнь за любого из них — включая Аманду и Оливера — без малейших колебаний. Но она никогда не рожала. Никогда не носила ребенка в своем чреве — вернее, уже долгое время — и не знала, не станет ли тогда все по-другому. Гораздо сложнее. Если бы у нее был ребенок, свой ребенок, кровь и плоть ее и Майкла, не заставило бы это ее внезапно осознать, что та любовь, которую она испытывала сейчас к Шарлоте, Оливеру, Майлзу и остальным — всего лишь слабое подобие того, что было в ее сердце к собственному ребенку? А есть ли разница? Неужели ей хотелось бы, чтобы была? — Я думала, что так будет, — призналась Элоиза. — Конечно же, я любила Оливера и Аманду до того, как появилась Пенелопа. Да и как я могла их не любить? Они — частички Филиппа. И, — продолжила она, и лицо ее стало задумчивым, словно она никогда особо не размышляла на эту тему. — Они… это они. А я — их мать. Франческа печально улыбнулась. — Но, даже несмотря на это, — продолжала Элоиза. — До того как родилась Пенелопа, и даже когда я была беременна, я думала, что все будет по-другому. — Она остановилась. — Все и правдапо-другому. — Она снова замолчала. — Но ничуть не меньше. Вопрос не в том больше или меньше, и даже… не… в природе этого чувства. Элоиза пожала плечами. — Я не могу это объяснить. Франческа снова посмотрела на игру, которая возобновилась. — Нет, — тихо сказала она. — Думаю, тебе это удалось. Последовало долгое молчание, и Элоиза сказала: — Ты нечасто говоришь об этом. Франческа мягко покачала головой. — Нет. — А хочешь? Она на секунду задумалась. — Не знаю, — Франческа повернулась к сестре. Между ними была разница в год, но в детстве Элоиза во многом была словно другая сторона той же монеты. Они были очень похожи, за исключением глаз, и даже родились в один день, только одна — на год позже. Элоиза смотрела на нее с нежным любопытством и сочувствием, от которых всего несколько недель назад, у нее разорвалось бы сердце. Но сейчас они лишь утешали. Франческа не чувствовала, что ее жалеют, она чувствовала, что ее любят. — Я счастлива, — сказала Франческа. И она в самом деле была счастлива. Впервые она не чувствовала пустоты внутри. Она даже забыла, что надо считать. Она не знала, сколько дней прошло с ее последних месячных, и это было чертовски здорово. — Ненавижу цифры, — пробормотала она. — Что, прости? Она спрятала улыбку. — Ничего. Из-за тонкой пелены облаков выглянуло солнце. Элоиза заслонила глаза рукой и уселась поудобнее. — О, Боже мой, — воскликнула она. — По-моему, Оливер только что сел на Майлза. Франческа засмеялась, а потом, прежде чем она сама поняла, что собирается сделать, вдруг поднялась. — Как по-твоему, меня возьмут в игру? Элоиза посмотрела на нее так, словно она сошла с ума, что, подумала Франческа, слегка пожав плечами, пожалуй, было правдой. Элоиза поглядела на нее, затем на мальчиков, снова на Франческу и тоже встала. — Если ты пойдешь, то и я. — Ты не можешь, — сказала Франческа. — Ты беременна. — Совсем недавно, — отозвалась Элоиза со смешком. — Кроме того, Оливер не посмеет сесть на меня. — Она протянула Франческе руку. — Идем? — Думаю, да. — Франческа взяла сестру под руку, и они вместе побежали вниз с холма, крича, словно банши, и наслаждаясь каждой минутой. — Я слышал, что вы сегодня днем устроили сцену, — заметил Майкл, присаживаясь на краешек кровати. Франческа не двинулась с места. Даже глаз не открыла. — Я устала, — больше она ничего не сказала. Он оглядел пыльный подол ее платья. — И испачкалась. — Слишком устала, чтобы умыться. — Энтони сказал, что Майлз под впечатлением. По всей видимости, ты кидаешь очень хорошо для девчонки. — Я бы кидала превосходно, — ответила она. — Если бы мне сказали, что пользоваться руками нельзя. Он усмехнулся. — Во что именно вы играли? — Понятия не имею. — Она тихо устало застонала. — Ты не потрешь мне ноги? Он сел поудобнее на кровати и приподнял подол ее платья до середины икр. Ноги ее были грязными. — Боже правый, — воскликнул он. — Ты что, играла босиком? — Я не могла хорошо играть в туфлях. — А как Элоиза? — Видимо, она кидает как мальчишка. — Я думал, что руками пользоваться нельзя. На это она негодующе приподнялась на локтях. — Знаю. Это зависит от того, на каком конце поля ты находишься. Кто бы мог подумать. Он взял ее ступню руками, про себя отметив, что надо бы позже их помыть — руки, само собой, о своих ногах она могла и сама позаботиться. — Я и не подозревал, что ты так любишь соревноваться, — заметил он. — Это — семейная черта, — проворчала она. — Нет, нет, здесь. Да, прямо здесь. Сильнее. О-о-о-о-о-о-о-о… — Почему мне кажется, что я слышал это раньше, — задумчиво произнес он. — Вот только мне было гораздо веселее? — Просто молчи и массируй мне ноги. — Слушаюсь, ваше величество, — пробормотал он, улыбнувшись, когда понял, что ей нравится, когда ее так называют. После одной или двух минут молчания, изредка нарушаемого стонами Франчески, он спросил. — Сколько еще ты собираешься здесь пробыть? — Ты хочешь домой? — У меня есть кое-какие дела, — ответил он. — Но ничего, что не могло бы подождать. Как ни странно, мне очень нравится твоя семья. Она изогнула бровь и усмехнулась. — Как ни странно? — Именно. Хотя меня немного испугало, когда твоя сестра победила меня в соревновании по стрельбе. — Она всех побеждает. Всегда. В следующий раз соревнуйся с Грегори. Он и в дерево попасть не может. Майкл перешел к другой ноге. Франческа выглядела такой счастливой и расслабленной. Не только сейчас, но и за ужином, и в гостиной, и когда гонялась за своими племянницами и племянниками, и даже ночью, когда они занимались любовью на своей огромной кровати с пологом на четырех столбиках. Он готов был ехать домой, в Килмартин, пусть даже имение старое и полное сквозняков, но оно всегда было их домом. Хотя он с радостью оставался бы здесь вечно, если бы это значило, что Франческа всегда будет такой. — Думаю, ты прав, — сказала она. — Конечно, — ответил он. — Но насчет чего? — Пора отправляться домой. — Я так не говорил. Я просто спросил, что ты собираешься делать. — Тебе и не нужно было говорить это, — сказала она. — Если ты хочешь сказать, что… Она покачала головой. — Нет. Я просто хочу домой. К нам домой, — с напряженным стоном она села, поджав под себя ноги. — Здесь было чудесно, и я прекрасно провела время, но я соскучилась по Килмартину. — Ты уверена? — Я соскучилась по тебе. Он поднял брови. — Но я здесь. Она улыбнулась и наклонилась вперед. — Я скучаю по тому времени, когда ты был в полном моем распоряжении. — Вам нужно лишь сказать, миледи. В любое время, где угодно. Я унесу тебя прочь и позволю тебе делать со мной все, что пожелаешь. Она усмехнулась. — Как насчет сейчас? Он подумал, что это отличная идея, но благородство заставило его сказать: — Я думал, что у тебя все болит. — Болит, но не настолько. Особенно если ты сделаешь всю работу. — Это, моя дорогая, не проблема, — он стащил через голову рубашку и лег рядом с ней, наградив ее долгим, восхитительным поцелуем. С довольным вздохом он отодвинулся и посмотрел на нее. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Красивее, чем когда-либо. Она улыбнулась — этой ленивой, теплой улыбкой, которая говорила, что недавно ей доставили удовольствие, или скоро доставят. Он обожал эту улыбку. Он начал расстегивать пуговицы на спине ее платья и был уже на середине, когда в голову ему пришла внезапная мысль. — Подожди, — сказал он. — Ты можешь? — Могу что? Он замер и нахмурился, пытаясь подсчитать дни. Разве у нее не должны быть месячные? — Разве сейчас не пора? — спросил он. Она приоткрыла рот и моргнула. — Нет, — сказала она, и в голосе ее звучало удивление — не его вопросом, а ее ответом. — Нет. Он отодвинулся на несколько дюймов, чтобы лучше видеть ее лицо. — Думаешь…? — Не знаю, — тут она быстро заморгала, и он заметил, что дыхание ее стало прерывистым. — Думаю. Может быть… Ему захотелось закричать от радости, но он не осмелился. Не сейчас. — Когда, по-твоему… — …я буду знать точно? Не знаю. Может… — …через месяц? Два? — Может, два. А может, раньше. Я не знаю, — ее рука легла на живот. — Может быть, ничего не вышло. — Может, и нет, — сказал он осторожно. — Но, может, и да. Он почувствовал, как в нем закипает смех — внутри возникла какая-то странная щекочущая легкость, ощущение все усиливалось, пока смех не сорвался с его губ. — Мы не можем быть уверены, — предупредила она, но он видел, что она тоже взволнована. — Нет, — согласился он, хотя каким-то образом знал, что могут. — Не хочу зря надеяться. — Нет, нет, конечно, не стоит. Глаза ее расширились, и она прижала обе руки к животу, все еще абсолютно плоскому. — Ты что-нибудь чувствуешь? — прошептал он. Она покачала головой. — В любом случае, еще слишком рано. Он знал это. И знал, что знает. Не понимал только, зачем спросил. А потом Франческа сказала невероятную вещь. — Но он там, — прошептала она. — Я уверена. — Фрэнни… — если она ошибалась, если ее сердце снова будет разбито — он не думал, что сможет это пережить. Но она тряхнула головой. — Это правда, — сказала она, но не стала настаивать. Она не пыталась убедить его или даже себя. Он слышал это по ее голосу. Откуда-то она действительно знала. — Тебя не тошнит? — спросил он. Она покачала головой. — А ты… Боже мой, тебе не следовало играть с мальчишками сегодня. — Но Элоиза же играла. — Элоиза может делать все, что ей заблагорассудится. Она — не ты. Франческа улыбнулась. Улыбнулась как Мадонна, он готов был поклясться, и сказала: — Я не сломаюсь. Он вспомнил, как несколько лет назад у нее случился выкидыш. Ребенок был не его, но он чувствовал ее боль, обжигающую, почти невыносимую, словно чья-то рука сжимала его сердце. Его кузен — ее первый муж — умер за несколько недель до этого, и они оба еще не оправились после этой утраты. Когда она потеряла ребенка Джона… Он не думал, что кто-нибудь из них сможет пережить еще одну подобную потерю. — Франческа, — сказал он настойчиво. — Будь осторожнее. Пожалуйста. — Этого больше не случится, — сказала она, покачав головой. — Откуда ты знаешь? Она озадаченно пожала плечами. — Не уверена. Просто знаю. Господи, только бы она не обманывала себя, попросил он. — Ты хочешь рассказать семье? — тихо спросил он. Она покачала головой. — Еще нет. Не потому что боюсь, — поспешила она добавить. — Я просто хочу… — Губы ее растянулись в беспечной улыбке. — Я просто хочу, чтобы он побыл только моим еще немного. Нашим. Он поднес ее руку к губам. — И как же долго будет длиться это «немного»? — Не знаю, — но в глазах ее заплясали коварные огоньки. — Я не уверена… Год спустя… Вайолет Бриджертон всех своих детей любила одинаково сильно, и все же по-разному. И когда она скучала по ним, то все происходило очень логично, как ей казалось. Сердце ее сильнее всего тосковало по тому из них, кого она очень давно не видела. Вот почему, сидя в гостиной Обри-Холла и высматривая на дороге карету с гербом Килмартинов, она волновалась и вертелась на месте, вскакивая каждые пять минут, чтобы выглянуть в окно. — Она писала, что они приедут сегодня, — заверила ее Кейт. — Знаю, — ответила Вайолет с неуверенной улыбкой. — Просто я не видела ее больше года. Знаю, Шотландия далеко, но мне еще никогда не приходилось проводить целый год, не видя кого-то из моих детей. — Правда? — спросила Кейт. — Странно. — У каждого есть свой предел, — сказала Вайолет, решив, что нет смысла притворяться, что она вовсе не нервничает. Она отложила вышивание, подошла к окну и вытянула шею, когда ей показалось, что что — то блеснуло на солнце. — А как же Колин, он ведь очень много путешествовал? — спросила Кейт. — Самая долгая его поездка длилась триста сорок два дня, — отозвалась Вайолет. — Когда он путешествовал по Средиземному Морю. — Вы считали? Вайолет пожала плечами. — Я ничего не могу с собой поделать. Мне нравится считать. — Она подумала обо всех вычислениях, которые делала, пока ее дети росли, чтобы в конце года их было столько же, сколько и в начале. — Это помогает следить за ходом вещей. Кейт улыбнулась, протянула руку и покачала колыбель у своих ног. — Не мне жаловаться на все эти вычисления — с моими-то четырьмя. Вайолет пересекла комнату и поглядела на свою младшую внучку. Малышка Мэри стала сюрпризом, родившись через столько лет после Шарлотты. Кейт думала, что детей у нее больше не будет, но, десять месяцев назад, она встала с постели, подошла к ночному горшку, рассталась со своим ужином и объявила Энтони: — По-моему, я снова беременна. Или, по крайней мере, так рассказывали Вайолет. Она старалась держаться подальше от спален своих детей, за исключением тех случаев, когда кто-нибудь из них болел или рожал. — Я никогда не жаловалась, — тихо сказала Вайолет. Кейт ее не слышала, но Вайолет этого и не хотела. Она улыбнулась Мэри, которая сладко спала, укрытая красным одеяльцем. — Думаю, твоя мать была бы счастлива, — сказала она, поднимая глаза на Кейт. Кейт кивнула, и взгляд ее затуманился. Ее мать — на самом деле, мачеха, но Мэри Шеффилд растила ее с самого детства — умерла за месяц до того, как Кейт поняла, что беременна. — Знаю, это глупо, — сказала Кейт, наклонившись и внимательно разглядывая личико девочки. — Но я готова поклясться, что она немного похожа на нее. Вайолет моргнула и склонила голову набок. — По-моему, ты права. — Что-то в ее глазах. — Нет, это все нос. — Вы думаете? Мне казалось… о, смотрите! — Кейт указала рукой на окно. — Это же Франческа? Вайолет выпрямилась и бросилась к окну. — Да! — воскликнула она. — О, и солнце выглянуло. Я на улицу. Не оглядываясь, она схватила с журнального столика шаль и выбежала в холл. Она так давно не видела Фрэнни, но это была вовсе не единственная причина, по которой ей так хотелось ее увидеть. В прошлый свой визит, на крестинах Изабеллы, Франческа изменилась. Это было сложно объяснить, но Вайолет почувствовала, как что-то внутри нее словно сдвинулось. Из всех ее детей Франческа всегда была самой тихой и самой замкнутой. Она любила семью, но ей так же нравилось жить вдали от них, закаляя себя, самостоятельно строя свою жизнь. Неудивительно, что она никогда ни с кем не делилась чувствами о том, что больше всего на свете мучило ее — ее бесплодии. Но в прошлый раз, хотя они так и не смогли поговорить откровенно, что-то между ними все-таки произошло, и Вайолет почувствовала, что ей каким-то образом удалось забрать себе часть ее горя. Когда Франческа уезжала, тучи в ее глазах как будто рассеялись. Вайолет не знала, смирилась ли она наконец со своей судьбой или просто научилась радоваться тому, что имела, но Франческа впервые за очень долгое время казалась по-настоящему счастливой. Вайолет побежала через холл — в ее-то возрасте! — и толкнула парадную дверь, чтобы подождать прямо на подъездной аллее. Экипаж Франчески почти подъехал — он сделал еще одни поворот и остановился так, что одна из дверок выходила на дом. В окне Вайолет увидела Майкла. Он помахал рукой. Она ласково ему улыбнулась. — О, как я по вам соскучилась! — воскликнула она и поспешила вперед, когда он выпрыгнул из кареты. — Ты должен пообещать мне, что вы больше никогда не будете ждать так долго. — Как будто я могу в чем-нибудь вам отказать, — сказал он, наклонившись, чтобы поцеловать ее в щеку. Затем он развернулся и протянул руку, чтобы помочь Франческе выйти. Вайолет обняла дочь и сделала шаг назад, чтобы поглядеть на нее. Фрэнни просто… Светилась. Почти сияла. — Я скучала, мама, — сказала она. Вайолет собиралась ответить, но поняла, что не может выговорить ни слова. Она почувствовала, как губы ее сжались и задрожали, пока она пыталась сдержать слезы. Она не знала, почему так взволнована. Да, прошло больше года, но разве ей не приходилось ждать триста сорок два дня? Не такая уж и большая разница. — У меня кое-что для тебя есть, — сказала Франческа, и Вайолет была почти уверена, что глаза ее тоже заблестели. Франческа повернулась к карете и протянула руки. В проеме появилась горничная с каким-то свертком, который она и передала госпоже. Вайолет ахнула. Боже милостивый, не может быть… — Мама, — тихо сказала Франческа, качая драгоценный сверток. — Это Джон. Слезы, которые терпеливо ждали своего момента, притаившись в глазах Вайолет, покатились по ее щекам. — Фрэнни, — прошептала она, взяв ребенка на руки. — Почему ты мне не сказала? И Франческа — ее невыносимая скрытная третья дочь — сказала: — Не знаю. — Он великолепен, — сказала Вайолет, тут же забыв о том, что ее держали в неведении. В эту секунду ее ничто не волновало — ничто кроме крошечного мальчика в ее руках, разглядывающего ее с поразительно мудрым выражением. — У него твои глаза, — сказала Вайолет, посмотрев на Франческу. Фрэнни кивнула, и ее улыбка стала немного растерянной, словно ей самой не верилось в это. — Знаю. — И твой рот. — Думаю, ты права. — И твой… о, Боже, по-моему, у него и нос твой. — Мне твердят, — сказал Майкл со смехом. — Что я тоже участвовал в его создании, но я не вижу тому никаких доказательств. Франческа бросила на него взгляд, полный такой любви, что у Вайолет перехватило дыхание. — У него твое обаяние, — сказала она. Вайолет усмехнулась, затем расхохоталась. Ее переполняло такое счастье — что она просто не могла удержать его в себе. — Думаю, пора представить этого малыша семье, — сказала она. — Как по-вашему? Франческа протянула руки, чтобы забрать сына, но Вайолет отвернулась. — Не сейчас, — сказала она. Ей хотелось подержать его еще немного. Пожалуй, где-нибудь до вторника. — Мама, думаю, он мог проголодаться. Вайолет вскинула брови. — Он даст нам знать. — Но… — Я немного знаю о детях, Франческа Бриджертон Стерлинг, — Вайолет улыбнулась Джону. — Например, что они обожают своих бабушек. Он загукал и что-то проворковал, а потом — она была совершенно уверена — улыбнулся ей. — Пойдем, малыш, — прошептала она. — Мне нужно так много тебе рассказать. А позади нее Франческа повернулась к Майклу и сказала: — Как по-твоему, мы сможем когда-нибудь получить его обратно? Он покачал головой, а затем добавил: — Зато у нас будет больше времени, чтобы сделать ему маленькую сестренку. — Майкл! — Слушайся мужа, — громко сказала Вайолет, не потрудившись оглянуться. — О небо, — проворчала Франческа. Но послушалась. И наслаждалась каждой секундой. А девять месяцев спустя она поприветствовала Джэнет Хэлен Стерлинг. Которая была точной копией своего отца. Предложение джентльмена: Второй эпилог Джулия Куин «Предложение джентльмена: удаленные сцены: второй эпилог», 2010 Оригинальное название: Julia Quinn «An Offer From A Gentleman: The Second Epilogue», 2001 Перевод: Брюнетка; Коррекция: Аваричка; Редактирование: Брюнетка; Худ. оформление: Elisa. Второй эпилог Все заслуживают хеппи-энд. Особенно не злая сводная сестра из «Предложения джентльмена» — Пози Рейлинг. Она жила с Бриджертонами на протяжении трех лет, но, несмотря на самые усердные попытки Вайолет найти ей мужа, так и не вышла замуж. Пози утверждает, что ее вполне устраивает статус старой девы, но у Софи Бриджертон на нее другие планы... Двадцатипятилетней мисс Пози Рейлинг уже практически присвоили статус старой девы. Вполне возможно, что некоторые рассматривали ее жизнь как путь от молоденькой мисс до безнадежной старой девы — зачастую двадцать три считали малоприятным хронологическим рубежом. Но Пози, как часто отмечала ее неофициальная покровительница леди Бриджертон, была исключением из правил. По настойчивому утверждению леди Бриджертон, Пози, как дебютантке, было лишь двадцать, от силы двадцать один. Элоиза Бриджертон, самая старшая незамужняя дочь семейства, высказалась более прямо: первые несколько лет Пози в обществе не имеют никакой ценности и не должны учитываться. Самая младшая сестра Элоизы — Гиацинта, в совершенстве владевшая искусством красноречия, просто заявила, что годы Пози между семнадцатью и двадцатью двумя являются «сокрушительным провалом». От такой точки зрения леди Бриджертон тяжко вздохнула, налила себе стаканчик бренди и без сил опустилась в кресло. Элоиза, обладавшая таким же острым язычком, как и Гиацинта (однако, к счастью, притупленным некоторой долей благоразумия), заметила, что им следует как можно скорее выдать замуж Гиацинту, иначе их мать превратится в алкоголика. Леди Бриджертон замечание не оценила, хотя в душе полагала, что оно недалеко от истины. Гиацинта вполне способна довести ее до этого. Но это история о Пози. И в виду того, что у Гиацинты есть склонность становиться главным действующим лицом везде, где бы ни оказалась… прошу вас, позабудьте о ней до конца рассказа. На самом же деле первые несколько лет Пози на ярмарке невест и были сокрушительным провалом. Она, как и положено, стала дебютанткой в возрасте семнадцати лет. Она была падчерицей покойного графа Пенвуда, который поступил весьма благоразумно, отдав распоряжения относительно ее приданого до своей безвременной кончины, которая случилась несколькими годами ранее. Ее внешность приятно радовала глаз, за исключением разве что небольшой полноты. Пози могла похвастаться наличием всех зубов, а ее главным достоинством, как не единожды было отмечено, являлись необычайно добрые глаза. Все, кто видели ее, не понимали, почему за такой длительный период времени она не получила ни единого предложения. Но те, кто видели, могли и не знать о матери Пози — Араминте Ганнингуорт, вдовствующей графине Пенвуд. Араминта была ослепительно красива, даже прекраснее старшей сестры Пози — Розамунд, счастливой обладательницы белокурых волос, губ, напоминающих бутон розы, и небесно-голубых глаз. Араминта была весьма честолюбива и чрезвычайно гордилась тем, что поднялась по социальной лестнице от джентри1 до аристократии. Она прошла путь от мисс Уинчесли к миссис Рейлинг и далее до леди Пенвуд, хотя если послушать ее, так она родилась в знатном семействе. Но потерпела неудачу лишь в одном: она не сумела подарить графу наследника. А это означало, что, невзирая на приставку «леди» перед именем, она не обладала ни большой властью, ни доступом к тому богатству, которые она, по ее мнению, заслуживала. И поэтому Араминта связала свои надежды с Розамунд. Она не сомневалась, что ее старшая дочь составит блестящую партию. Розамунд была чарующе красива, хорошо пела и умела играть на фортепиано, и даже если она не блистала талантом в рукоделии, то точно знала, как уколоть Пози, которая этим талантом обладала. А поскольку Пози не получала удовольствия от постоянных уколов, то неудивительно, что как раз вышивание Розамунд всегда выглядело изысканно. Рукоделие же Пози, как правило, оставалось незаконченным. Араминта не обладала таким изобилием денег, которое по слухам у нее имелось, поэтому она расточала то, что у них было, на гардероб Розамунд, и на уроки Розамунд, и на все, что угодно для Розамунд. Араминта вовсе не собиралась позволять Пози ходить в обносках, но не видела никакого смысла расходовать на нее больше, чем необходимо. Как нельзя сделать из свиного уха шелковый кошелек2, так, разумеется, невозможно превратить Пози в Розамунд. Но. И это довольно весомое НО. Для Араминты все сложилось не так уж и хорошо. Это ужасно длинная история и она заслуживает отдельной книги, но достаточно будет сказать, что Араминта обманом присвоила себе наследство юной девушки — некой Софии Бекетт — которая была незаконнорожденной дочерью графа. Араминте удалось бы остаться абсолютно безнаказанной, ибо кого волнует внебрачный ребенок, однако Софи была настолько безрассудна, что влюбилась в Бенедикта Бриджертона — второго сына в вышеупомянутом (и к тому же весьма влиятельном) семействе Бриджертон. Этого было бы недостаточно, чтобы решить судьбу Араминты, но вот только Бенедикт решил, что он в свою очередь тоже любит Софи. Совершенно безумно! И если он мог закрыть глаза на присвоение денег, то, вне всякого сомнения, он не смог поступить так же, когда речь зашла о заключении Софи в тюрьму, в основном по ложным обвинениям. Положение милой Софи выглядело довольно мрачно, даже учитывая вмешательство со стороны Бенедикта и его матери — леди Бриджертон, также вышеупомянутой. И тогда кто, если не Пози, должен был появиться, чтобы спасти положение? Пози, на которую не обращали внимания большую часть ее жизни. Пози, которая провела годы с чувством вины за то, что ей не хватало духу противостоять своей матери. Пози, которая до сих пор была немного полноватой, и никогда не будет столь же прекрасной, как ее сестра, но которая всегда обладала самыми добрыми глазами на свете. Араминта тут же от нее отреклась. Пози даже не успела хоть на мгновение задуматься радоваться этому или огорчаться, как леди Бриджертон пригласила ее пожить в их доме столько, сколько она пожелает. Может, Пози и провела двадцать два года, терпя уколы и тычки своей сестры, но глупой она не была. Она с удовольствием приняла приглашение и даже не потрудилась вернуться домой, чтобы забрать свои вещи. Что же до Араминты, она, в общем-то, быстро усвоила, что в ее же интересах не высказывать на публике какие бы то ни было замечания о будущей Софии Бриджертон, разве только она пожелает выразить уважение и восхищение ею. Чего Араминта, понятное дело, не пожелала. Но она также не кричала на каждом углу о том, что Софи незаконнорожденная, а большего от нее и не требовалось. Все это объясняет (надо признать, окольными путями), почему леди Бриджертон являлась неофициальной покровительницей Пози, и почему она считала ее исключением из правил. По ее мнению, Пози не дебютировала по-настоящему, пока не переехала жить к Бриджертонам. С приданым Пенвуда или без него, но кто, ради всего святого, дважды взглянет на девушку в неприглядной одежде, которая всегда прячется по углам, изо всех сил стараясь не попасться на глаза собственной матери? И если в двадцать пять Пози все еще не была замужем, что же, ее, без сомнения, можно было приравнять к любой двадцатилетней барышне. Примерно так и считала леди Бриджертон. И никто, право, не изъявлял желания ей возражать. Что касается Пози, то она часто повторяла, что ее жизнь не начиналась по-настоящему, пока она не оказалась в тюрьме. Тут, конечно же, не обходилось без некоторых объяснений. В этом была вся Пози: практически все ее утверждения необходимо было пояснять. Однако Пози это не беспокоило, впрочем как и Бриджертонов. Им даже нравилась эта ее манера изъяснения. Более того, им нравилась Пози. Что еще лучше, — она нравилась сама себе. Но она и представить себе не могла, насколько это окажется важным. Софи Бриджертон полагала, что ее жизнь практически идеальна. Она обожала мужа, любила свой уютный дом и была совершенно уверена, что два ее маленьких сына являются самыми красивыми и блистательными созданиями когда-либо появлявшимися на свет в любом месте, в любое время, в любой… в общем, любое любой, которое придет вам в голову. Да, они вынуждены жить в деревне, поскольку некоторые самые привередливые лондонские хозяйки вряд ли приняли бы Софи — из-за ее происхождения — даже несмотря на значительное влияние семейства Бриджертонов. Софи называла их привередливыми. Бенедикт же именовал их абсолютно другим словом. Но это совсем не имело значения. Правда-правда. И она, и Бенедикт предпочитали жить в деревне, поэтому с их стороны это не было жертвой. И несмотря на то что о ее сомнительном происхождении всегда будут шептаться, официальная версия гласила, что Софи является дальней — и абсолютно законной — родственницей покойного графа Пенвуда. И хотя никто в действительности не верил Араминте, подтверждавшей официальную версию, она тем не менее была вынуждена ее поддерживать. Софи знала, что к тому времени, когда ее дети вырастут, слухи уже прекратятся, чтобы перед ее отпрысками распахнулись все двери, если они пожелают оставить след в Лондонском высшем обществе. Все было хорошо. Все было отлично. Почти. На самом деле, для полного счастья ей только осталось найти Пози мужа. Не первого попавшегося мужа, разумеется. Пози заслуживала самого лучшего. — Она не каждому подойдет, — призналась Софи Бенедикту днем ранее, — но это не означает, что она не является ценным призом. — Конечно, нет, — пробормотал Бенедикт, который пытался прочитать газету. Она была трехдневной давности, но по его меркам все еще считалась новой. Софи окинула его внимательным взглядом. — Я хотел сказать, конечно, — поспешил исправиться он. И затем, когда Софи не продолжила свои рассуждения, он уточнил: — Я имел в виду, любому понятно, что она станет кому-то замечательной женой. Софи вздохнула. — Проблема в том, что большинство людей, кажется, не понимает, насколько она очаровательна. Бенедикт покорно кивнул. Он понял, в чем заключалась его роль в этой драматической ситуации. Это была такая разновидность беседы, которая на самом деле беседой не являлась. Софи рассуждала вслух, а он должен время от времени реагировать словом или жестом. — Или, по крайней мере, таково мнение твоей матери, — продолжила Софи. — Ммм-хм. — Ее не приглашают танцевать так часто, как она того заслуживает. — Мужчины — животные, — согласился Бенедикт, переворачивая страницу. — Это верно, — произнесла Софи особым тоном. — Разумеется, за исключением присутствующих. — О, да. — Большую часть времени, — немного язвительно добавила она. Бенедикт отмахнулся. — Не думай об этом. — Ты меня слушаешь? — спросила Софи, сузив глаза. — Каждое твое слово, — заверил он ее, немного опустив газету так, чтобы видеть лицо жены. Вообще-то Бенедикт не видел сузившиеся глаза Софи, но знал ее достаточно хорошо, чтобы понять это по ее голосу. — Мы должны найти Пози мужа. Он ненадолго задумался. — Возможно, она не хочет замуж. — Разумеется, она хочет! — Мне говорили, — высказал свое мнение Бенедикт, — что все женщины мечтают выйти замуж, но мой жизненный опыт показывает, что это не всегда так. Как он и ожидал, Софи просто уставилась на него. Для мужчины, читающего газету, это утверждение было довольно длинным. — Возьмем, например, Элоизу, — рассуждал Бенедикт, как обычно покачав головой при мысли о своей сестре. — Скольким мужчинам она отказала на данный момент? — По крайней мере, троим, — ответила Софи, — но речь не об этом. — А о чем тогда? — О Пози. — Верно, — медленно выговорил Бенедикт. Софи подалась вперед, в ее взгляде причудливым образом смешались недоумение и решительность. — Не понимаю, почему джентльмены не видят, какая она замечательная. — К ней нужно присмотреться, — выдал Бенедикт, на мгновение позабыв, что ему не полагается высказывать свое настоящее мнение. — Что? — Ты сказала, что она не каждому подойдет. — Но ты ведь не думаешь, что… — Софи откинулась на спинку стула. — Неважно, забудь. — Что ты собиралась сказать? — Ничего. — Софи, — подтолкнул ее к ответу Бенедикт. — Только то, что ты и не думал соглашаться со мной, — пробормотала она. — Ведь я понимаю, насколько все это нелепо. Бенедикт уже давно оценил: как это замечательно, когда у тебя умная жена. Софи ненадолго замолчала, и Бенедикт возобновил бы чтение газеты, если бы ему не было гораздо интереснее наблюдать за ее лицом. Она задумчиво пожевала губу, затем утомленно вздохнула, после этого немного выпрямилась, будто ее посетила отличная мысль, а потом нахмурилась. На самом деле, он мог бы наблюдать за ней весь день. — Тебе кто-нибудь приходит на ум? — внезапно спросила Софи. — Для Пози? Она одарила его красноречивым «о-ком-еще-я-могу-говорить» взглядом. Бенедикт вздохнул. Ему следовало обдумать вопрос, но вместо этого его мысли устремились к картине, над которой он работал в своей студии. Это был портрет Софи — четвертый по счету за три года их брака. Он решил, что не совсем верно изобразил ее рот. Не столько губы, сколько уголки ее рта. Хороший портретист должен знать мускулы человеческого тела, даже лицевые и… — Бенедикт! — Как насчет мистера Фоулсома? — поспешно отозвался он. — Поверенного? Бенедикт кивнул. — Он выглядит изворотливым. Она права, понял теперь он, когда подумал об этом. — Сэр Реджиналд? Софи наградила его еще одним взглядом, явно разочарованная его выбором. — Он толстый. — В таком случае… — Она не толстая, — перебила Софи, — а приятно округлая. — Я собирался сказать, что в таком случае мистер Фоулсом, — парировал Бенедикт, чувствуя потребность защититься, — если бы ты не решила высказаться по поводу его изворотливости. — Ох. Бенедикт еле заметно улыбнулся. — Изворотливость намного хуже лишнего веса, — пробурчала Софи. — Полностью с тобой согласен, — произнес Бенедикт. — Как насчет мистера Вудсона? — Кого? — Нового священника. Того, у которого по твоим словам… — …великолепная улыбка! — взволнованно закончила Софи. — О, Бенедикт, это прекрасно! О, я люблю тебя, люблю тебя, люблю тебя! — Затем она практически перепрыгнула через низкий столик, разделявший их, и упала прямо в его руки. — Я тоже тебя люблю, — признался Бенедикт и поздравил себя с тем, что ранее предусмотрительно закрыл дверь в гостиную. Он отбросил газету. Все было просто отлично. Сезон должен был закончиться через несколько недель, и поэтому Пози решила принять приглашение Софи погостить у нее подольше. Летом в Лондоне досаждают нестерпимая духота и изнуряющая жара, а воздух отравлен городской вонью, поэтому пребывание в деревне как раз то, что нужно. Кроме того, Пози уже несколько месяцев не видела своих крестников и была поражена, когда Софи написала ей, что у Александра начала сходить младенческая пухлость. Ах, он был самым хорошеньким малышом на свете, так и просившимся, чтобы его потискали. Поэтому Пози обязана приехать и увидеть его прежде, чем он станет слишком худым. Она просто обязана. И к тому же будет очень приятно вновь повидать Софи. В письме она упомянула, что все еще чувствует себя немного слабой, и Пози была только рада помочь ей. Спустя несколько дней после приезда она и Софи пили чай, и разговор, как это часто бывает, зашел об Араминте и Розамунд, с которыми Пози время от времени сталкивалась в Лондоне. После более чем годового игнорирования ее мать, наконец, заговорила с ней, но беседа вышла краткой и натянутой. Что, по мнению Пози, было только к лучшему. Араминте совсем нечего сказать ей, но и у нее тоже нет слов для матери. Чем большее у нее наступало прозрение относительно Араминты, тем свободнее она себя чувствовала. — Мы столкнулись у модистки, — сообщила Пози, приготовив себе именно такой чай, какой она любила — с большим количеством молока и без сахара. — Она как раз выходила оттуда, и я никоим образом не могла уклониться от встречи, а затем поняла, что не хочу избегать ее. Разумеется, я не горела желанием говорить с ней. — Она отпила глоточек чая. — Просто не желала расходовать энергию, необходимую для поиска укрытия. Софи одобрительно кивнула. — И затем мы поговорили. На самом деле разговор был ни о чем, хотя она и не преминула нанести одно из мелких, чувствительных оскорблений, как раз в ее духе. — Ненавижу, когда она так поступает. — Я знаю, в этом ей нет равных. — Это талант, — заметила Софи. — Не сказать что добрый, но, тем не менее, талант. — Что ж, — продолжила Пози, — должна сказать, я была в некоторой степени готова к этой неожиданной встрече. Я позволила ей высказать все, что у нее накипело, а потом просто попрощалась. И затем я поняла нечто поистине удивительное. — Что же? Пози улыбнулась. — Я себе нравлюсь. — Ну, разумеется, ты себе нравишься, — после секундного замешательства ответила Софи, растерянно моргая. — Нет, нет, ты не понимаешь, — возразила Пози. Что было странно, поскольку Софи должна отлично это понимать. Она была единственным человеком в мире, который знал, что собой представляет жизнь нелюбимого ребенка Араминты. Но в Софи есть что-то такое жизнерадостное. Всегда было. Даже когда Араминта обращалась с ней как с рабыней, Софи никогда не казалась сломленной. В ней всегда присутствовала исключительная сила духа, искра. Это была не дерзость, нет, из всех людей, которых она знала, Софи — последняя, к кому относится эпитет «дерзкая», кроме, разве что, самой Пози. Не дерзость… стойкость. Да, точно. В любом случае, Софи должна была понять, что она имела в виду, но так как этого не произошло, Пози пояснила: — Я не всегда себя любила. И с чего бы мне это делать? Я не нравилась даже собственной матери. — О, Пози, — воскликнула Софи, и ее глаза наполнились слезами, — Ты не должна… — Нет, нет, — добродушно перебила ее Пози. — Не думай об этом. Это меня не беспокоит. Софи лишь посмотрела на нее в ответ. — Ну хорошо, уже не беспокоит, — исправилась Пози. Она пристально разглядывала тарелку с бисквитами, стоявшую на столе между ними. Право же, ей не стоит брать еще один. Она уже съела три и не отказалась бы еще от трех, так, может, взяв лишь один бисквит, она тем самым воздержится от двух… Она начала постукивать пальцами по ноге. Вероятно, ей не следует брать бисквит. Наверное, она должна оставить их Софи, которая только-только разрешилась от бремени и должна восстанавливать силы. Хотя на самом деле Софи выглядела полностью оправившейся, а маленькому Александру уже четыре месяца… — Пози? Она подняла глаза на Софи. — Что-то не так? Пози еле заметно пожала плечами. — Не могу решить, хочу я съесть бисквит или нет. Софи моргнула. — Бисквит? Правда? — Существуют, по меньшей мере, две причины, по которым я не должна этого делать, и вполне вероятно, что их еще больше. — Она замолкла, поморщившись. — Ты выглядела очень серьезной, — отметила Софи. — Такое впечатление, будто ты спрягала латинские глаголы. — О, нет, если бы я спрягала латинские глаголы, то выглядела бы более умиротворенной, — объявила Пози. — Это было бы совсем не сложно, поскольку я ничего об этом не знаю. О бисквитах же, я размышляю постоянно. — Она вздохнула и опустила взгляд на свою талию. — Что не может не вызывать тревогу. — Не будь глупой, Пози, — пожурила ее Софи. — Ты самая прелестная женщина из всех моих знакомых. Пози улыбнулась и взяла бисквит. Самым чудесным в Софи было то, что она не лгала. Софи на самом деле считала Пози самой прелестной женщиной из всех своих знакомых. Но с другой стороны, Софи всегда была таким человеком. Она видела доброту там, где другие… В общем, куда другие, откровенно говоря, даже не потрудились бы посмотреть. Пози откусила кусочек, прожевала и решила, что он, безусловно, стоил этого. Масло, сахар и мука. Что может быть лучше? — Сегодня я получила письмо от леди Бриджертон, — сообщила Софи. Пози подняла на нее заинтересованный взгляд. Строго говоря, под леди Бриджертон могла подразумеваться невестка Софи — жена нынешнего виконта. Но они обе знали, что Софи говорила о матери Бенедикта. Для них именно она всегда будет леди Бриджертон, в то время как другая — просто Кейт. Это вполне всех устраивало, поскольку сама Кейт предпочитала, чтобы внутри семьи ее называли как раз таким образом. — Она упомянула, что мистер Фибберли нанес им визит. — Когда Пози не откликнулась, Софи добавила: — Он искал тебя. — Ну, конечно, он искал меня, — сказала Пози. — Гиацинта слишком молода, а Элоиза вселяет в него ужас. — Элоиза и мне внушает ужас, — согласилась Софи, — или, по крайней мере, имеет обыкновение делать это. Гиацинта же, я совершенно уверена, будет пугать меня до гробовой доски. — Тебе просто нужно узнать, как с ней справляться, — отмахнулась Пози. Да, Гиацинта Бриджертон заставляла содрогнуться, но обе — и Пози, и Софи — всегда были с ней в довольно хороших отношениях. Возможно, причиной тому послужило обостренное чувство справедливости Гиацинты. Когда она узнала, что мать Пози никогда не любила ее так же, как Розамунд… Ну, в виду того, что Пози никогда не была сплетницей и не собиралась становиться ею теперь, достаточно будет сказать, что Араминта никогда больше не притронется к рыбе. Или к цыпленку. Эти сведения Пози почерпнула у слуг, а они, как известно, всегда располагают самыми точными слухами. — Но ты собиралась рассказать мне о мистере Фибберли, — сказала Софи, все еще потягивая чай. Пози пожала плечами, хотя не собиралась делать что-либо подобное. — Он такой понурый. — Привлекательный? Пози снова пожала плечами. — Не могу сказать. — Для этого, как правило, достаточно лишь взглянуть на лицо. — Я не могу не обращать внимания на его унылый вид. Думаю, он вообще не смеется. — Он не может быть настолько плох. — О, уверяю тебя, может, — Пози потянулась и взяла еще один бисквит прежде, чем поняла, что не собиралась это делать. Ох, ладно, сейчас, когда он уже находился в ее руке, она не могла просто взять и положить его обратно. Пози махала им в воздухе, пока пыталась объяснить Софи, что она имела в виду: — Он иногда издает этот ужасный звук «эхрм, эхрм, эхрм», и, полагаю, он думает, что смеется, но, на самом деле, ясно же, что нет. Софи захихикала, хотя выглядела так, словно не должна этого делать. — И он даже не смотрит на мою грудь! — Пози! — Это — единственное мое достоинство. — Это не так! — Софи обежала взглядом гостиную, хотя кроме них в ней никого не было. — Не могу поверить, что ты действительно это произнесла. Пози расстроенно вздохнула. — Мне запрещено произносить слово «грудь» в Лондоне, а теперь я не могу делать это и в Уилтшире? — Не тогда, когда я ожидаю прихода нового священника, — произнесла Софи. От бисквита Пози отломился кусочек и упал ей на колени. — Что? — Разве я не говорила тебе? Пози подозрительно ее оглядела. Большинство людей считало Софи никудышной лгуньей, но их вводил в заблуждение ее ангельский вид. А также то, что она редко лгала. Таким образом, все сходились во мнении, что, если бы она и соврала, то сделала бы это кошмарно. Однако Пози знала ее гораздо лучше. — Нет, — ответила она, встряхивая юбки, — ты мне не говорила. — Совсем на меня не похоже, — пробормотала Софи, взяв бисквит и откусив кусочек. Пози уставилась на нее. — Ты знаешь, чего я сейчас не делаю? Софи покачала головой. — Я не закатываю глаза, потому что пытаюсь вести себя соответственно моему возрасту и зрелости. — Ты выглядишь очень серьезной. Пози посмотрела на нее еще внимательнее. — Полагаю, он холост. — Э-э, да. Пози вскинула левую бровь. Появившееся при этом выражение лица было, возможно, единственным полезным подарком, доставшимся ей от матери. — Сколько же лет этому священнику? — Не знаю, — призналась Софи, — но у него все в порядке с волосами. — Итак, дело дошло до этого, — пробормотала Пози. — Когда я его встретила, то сразу подумала о тебе, — сказала Софи, — потому что он улыбался. Потому что он улыбался? Пози начала подозревать, что Софи немного помешалась. — Прошу прощения? — Он улыбается так часто. И так замечательно. — И тут Софи улыбнулась. — Я не могла не подумать о тебе. На сей раз Пози закатила глаза, незамедлительно сопроводив это словами: — Я решила позабыть о зрелости. — Конечно. — Я встречусь с твоим священником, — изрекла Пози, — но имей в виду, что я поставила себе цель: стать эксцентричной особой. — Желаю тебе всяческих успехов, — не без сарказма ответила Софи. — Ты считаешь, что у меня это не получится? — Ты самый не эксцентричный человек, которого я знаю. Да, все это верно, но если Пози суждено провести остаток жизни в качестве старой девы, то она предпочла бы быть эксцентричной особой в огромной шляпе, а не отчаявшейся девицей с плотно сжатым ртом. — Как его зовут? — спросила она. Но, прежде чем Софи успела ответить, они услышали, как отворились двери, и дворецкий объявил: «Миссис Бриджертон, к вам мистер Вудсон». Пози спрятала недоеденный бисквит под салфеткой и изящно сложила руки на коленях. Она была немного обижена на Софи из-за того, что та пригласила на чай холостяка, не предупредив ее. Зато это могло послужить незначительным, но, тем не менее, оправданием на случай, если не удастся произвести хорошее впечатление. Пози взглянула с надеждой на дверной проем, терпеливо ожидая появления мистера Вудсона. И затем… И затем… Честно говоря, попытки подробно изложить то, что последовало далее, потерпят неудачу, поскольку она почти ничего из этого не помнила. Пози увидела его, и похоже, что ее сердце, после двадцати пяти лет жизни, начало наконец биться. Хью Вудсон никогда не был самым популярным мальчиком в школе. Он никогда не был самым красивым или самым сильным. А также никогда не был ни самым умным, ни самым чванливым, ни самым глупым. Кем он был, и он был таким всю свою жизнь, так это самым приятным. Люди находили его приятным. Всегда. По его мнению, причиной этого служило то, что он в свою очередь относился с приязнью практически ко всем. Его мать клялась, что он появился из утробы с улыбкой на устах. Она повторяла это с завидным постоянством, хотя Хью подозревал, что она поступала так только для того, чтобы дать его отцу повод восклицать: «О, Гертруда, тебе прекрасно известно, это были всего лишь газы». Что неизменно вызывало у них обоих приступ смеха. Хью обычно тоже смеялся, что служило доказательством его любви к родителям и ослабляло внутреннее напряжение. Тем не менее, несмотря на всю его способность располагать людей к себе, он никогда не привлекал женщин. Да, они обожали его и поверяли ему самые худшие свои тайны, но то, каким образом они каждый раз проделывали это, дало Хью уверенность, что его рассматривают как веселое и заслуживающее доверие существо. Самым скверным во всем этом являлась твердая уверенность каждой его знакомой в том, что она знает совершенную для него женщину, или же убеждена в существовании таковой. То, что при этом ни одна из них не рассматривала себя в качестве совершенной женщины, не осталось без внимания. Ну, по крайней мере, внимания Хью. Все остальные как-то умудрялись обойти стороной сей факт. Впрочем, Хью ничего не оставалось, кроме как вести себя так же, ибо в обратном не было никакого смысла. И поскольку он всегда считал, что женский пол умнее мужского, то все еще не терял надежды найти совершенную женщину. В конце концов, о ее существовании утверждало не менее четырех дюжин женщин. Не могли же все они ошибаться. Но Хью приближался к тридцати годам, а мисс Совершенство все не спешила появляться. Хью уже начал подумывать о том, чтобы взять дело в свои руки. Вот только не имел ни малейшего представления, с какой стороны к нему подступиться, особенно в свете того, что он недавно поселился в довольно уединенном уголке Уилтшира. Увы, среди его новых прихожан не наблюдалось ни одной незамужней женщины подходящего возраста. Невероятно, но факт. Возможно, в следующее воскресенье ему следует исследовать просторы Глостершира. Там освободилось место, и его попросили внести свою лепту и прочитать парочку проповедей, пока они не подыщут нового священника. Там должна найтись, по крайней мере, одна одинокая женщина. Не мог же весь Котсуолд3 разом лишиться всех незамужних мисс. Но сейчас было неподходящее время для подобных мыслей. Он только что прибыл на чай к миссис Бриджертон и был весьма благодарен ей за это приглашение. Хью все еще знакомился с округой и ее жителями, но даже одной лишь церковной службы было достаточно, чтобы понять, что миссис Бриджертон повсеместно любили и обожали. Помимо этого она, казалось, обладала умом и отличалась добротой. Хью надеялся, что ей нравилось сплетничать. Ему и в самом деле был нужен кто-нибудь, кто поведал бы мельчайшие подробности из жизни соседей. Даже не стоит надеяться по-настоящему освоиться среди прихожан, не зная их истории. Он также слышал, что ее повар готовил превосходный чай. Бисквиты упоминались особо. — Миссис Бриджертон, к вам мистер Вудсон. Когда дворецкий объявил его имя, Хью вошел в гостиную. Он не без удовольствия вспомнил, что забыл пообедать, поскольку дом был наполнен божественным ароматом и… И затем он забыл обо всем на свете. Почему пришел. Кем он был. Даже цвет неба и запах травы. На самом деле, застыв в арочном дверном проеме гостиной миссис Бриджертон, он знал одно, и только одно. Женщина на диване, которая обладала необычайными глазами и не являлась миссис Бриджертон, — это мисс Совершенство. У Софи Бриджертон имелся некоторый опыт в любви с первого взгляда. Когда-то ее поразила, ставшая притчей во языцех, молниеносная стрела этой любви и лишила дара речи. Она заставила затаить дыхание от страсти, опьянила блаженством и охватила все ее существо необычным покалывающим ощущением. Или, по крайней мере, именно так это помнила Софи. Она также помнила, что, несмотря на удивительную точность поразившей ее стрелы Купидона, ей и Бенедикту после этого потребовалось очень много времени, чтобы обрести совместное счастье. Вот почему она не вскочила с места и сдержала свое ликование при виде того, как Пози и мистер Вудсон не могли отвести глаз друг от друга, словно парочка томящихся от любви щенков. Другая же ее часть — в высшей степени практичная, незаконнорожденная, «четко-осознающая-что-мир-не-слагается-из-радуги-и-ангелов» — пыталась унять волнение. Но несмотря на ужасное детство, временами становившееся чудовищно ужасным, а также жестокость и унижения, с которыми Софи столкнулась в своей жизни (и тут ей тоже не повезло), в глубине души она была неисправимым романтиком. Избравшим своим объектом Пози. Хотя Пози приезжала несколько раз в год, и один из этих визитов почти всегда совпадал с концом сезона, к своему недавнему приглашению Софи присовокупила пустячную просьбу. Возможно, она немного преувеличила, описывая, как быстро растут дети, и существовала вероятность того, что она все-таки солгала, когда написала о плохом самочувствии. Но в данном случае цель оправдывала любые средства. Пози заверила ее, что будет счастлива, даже если не выйдет замуж, но Софи ни на минуту ей не поверила. Или, если быть точнее, Софи полагала, что Пози верила, будто будет счастлива. Но достаточно лишь раз увидеть, как Пози обнимает маленьких Уильяма и Александра, чтобы понять, что она просто создана быть матерью, и мир многое потеряет, если у Пози не появится выводок собственных ребятишек. Да, Софи пару раз, или пару десятков раз, навязывала Пози знакомство с каждым неженатым джентльменом, находившимся на тот момент в Уилтшире, но на этот раз… На этот раз Софи знала. Это была любовь. — Мистер Вудсон, — обратилась она, пытаясь сдержать ликующую улыбку, — позвольте представить вам мою дорогую сестру, мисс Пози Рейлинг. Судя по выражению лица мистера Вудсона, он полагал, что произнес что-то в ответ, но на самом деле он уставился на Пози, словно только что встретил Афродиту. — Пози, — продолжила Софи, — это мистер Вудсон, наш новый священник. Он совсем недавно переселился в наши края. Когда это было, три недели назад? Он жил тут уже почти два месяца. Софи это отлично было известно, но она горела желанием проверить, достаточно ли внимательно он слушал, чтобы исправить ее. Хью лишь кивнул, ни на секунду не отводя взгляд от Пози. — Пожалуйста, мистер Вудсон, — сказала Софи, — садитесь. Каким-то образом он сумел понять значение ее слов и сел на стул. — Чаю, мистер Вудсон? — спросила Софи. Он кивнул. — Пози, ты нальешь? Пози кивнула. Софи подождала, затем, когда стало очевидно, что Пози не собирается ничего делать, кроме как улыбаться мистеру Вудсону, она позвала: — Пози. Пози повернула голову в ее сторону, но двигалась она так медленно и с таким нежеланием, словно сопротивлялась притяжению гигантского магнита. — Ты нальешь чай мистеру Вудсону? — тихо поинтересовалась Софи, стараясь улыбаться одними глазами. — О. Конечно. — Пози повернулась к священнику, а на ее лице вновь расцвела глупая улыбка. — Могу я предложить вам чай? При обычных обстоятельствах Софи напомнила бы, что уже предлагала мистеру Вудсону чай, но эту встречу едва ли можно назвать обычной, поэтому она решила ничего не делать и просто наблюдать. — Да, это было бы чудесно, — ответил Пози мистер Вудсон. — Как и все остальное. Ей богу, можно подумать, что Софи тут вообще нет. — Как вы предпочитаете? — спросила Пози. — Как вы пожелаете. Ох, это уже чересчур. Ни одного мужчину любовь не могла ослепить настолько, чтобы он отмел свои чайные предпочтения. Ради всего святого, это же Англия. Более того, это чай. — У нас есть и молоко, и сахар, — не сдержавшись, вставила Софи. Она намеревалась сидеть тихо и наблюдать, но даже самый безнадежный романтик не смог бы промолчать. Мистер Вудсон ее не услышал. — И то, и то другое прекрасно бы смотрелось в вашей чашке, — добавила она. — У вас самые необычайные глаза на свете, — произнес он полным удивления голосом, словно не мог до конца поверить, что находится тут, в одной комнате с Пози. — Ваша улыбка, — в свою очередь сказала Пози, — она… чудесна. Он наклонился вперед. — Вам нравятся розы, мисс Рейлинг? Пози кивнула. — Я должен вам их преподнести. Софи оставила попытки казаться безмятежной и, наконец, позволила губам расплыться в сияющей улыбке. Ведь все равно ни один из них не смотрел на нее. —У нас есть розы, — заявила она. Никакой реакции. — В саду за домом. Снова ничего. — Вы могли бы там прогуляться. Тут, внутри них обоих как будто что-то щелкнуло. — О, мы могли бы? — С превеликим удовольствием. — Пожалуйста, позвольте мне… — Могу я предложить вам руку. — Я была бы… — Вы должны… К тому времени, когда Пози и мистер Вудсон оказались у двери, Софи едва ли могла сказать, кто их них что говорил. А в чашку мистера Вудсона так и не попало ни капельки чая. Софи выждала целую минуту, прежде чем от души рассмеяться, прикрыв рот рукой, чтобы приглушить звук, хотя и непонятно зачем. Это был смех, исполненный чистейшего восторга. А также гордости от того, что все это ее заслуга. — Над чем ты смеешься? — поинтересовался Бенедикт, забредший в комнату. Его пальцы были заляпаны краской. — Ах, бисквиты. Превосходно. Я голоден. Забыл поесть утром. — Он взял последний и нахмурился. — Ты могла бы оставить мне побольше. — Это Пози, — пояснила Софи, лучезарно улыбаясь. — И мистер Вудсон. Я предвижу необычайно краткую помолвку. Глаза Бенедикта расширились. Он повернулся в сторону двери, а затем окна. — Где они? — За домом. Мы не сможем увидеть их отсюда. Он задумчиво прожевал бисквит. — Но мы сможем сделать это из моей студии. Приблизительно две секунды ни один из них не двигался. Но всего лишь две секунды. Они ринулись к двери, и на протяжении всего пути в студию Бенедикта толкали и пихали друг друга. Студия выступала из задней части дома, дабы с трех сторон обеспечить освещение. Софи добралась туда первой, хотя и не совсем честным путем, и потрясенно выдохнула. — Что там? — выпалил Бенедикт, находившийся в дверях. — Они целуются! Он шагнул вперед. — Нет. — О, да. Бенедикт встал около нее и разинул рот. — Будь я проклят. И Софи, которая никогда не чертыхалась, ответила: — Я тоже. Я тоже. — И они только что встретились? Правда? — Ты поцеловал меня в ту же ночь, когда мы встретились, — напомнила она. — Это другое. Софи удалось отвлечься от целующейся на лужайке парочки ровно настолько, чтобы осведомиться: — И в чем отличие? Бенедикт задумался на мгновение, затем ответил: — Тогда был маскарад. — О, значит, в том, чтобы поцеловать девушку, не имея при этом понятия, кто она, нет ничего страшного? — Это нечестно, Софи, — фыркнул он, мотая головой. — Я спрашивал тебя, а ты мне не ответила. На это было трудно что-либо возразить, и тем самым тема была исчерпана. В следующее мгновение они оба просто стояли и бесстыдно наблюдали за Пози и священником, которые прекратили целоваться и разговаривали — хотя, со стороны их беседа больше напоминала прорвавшуюся плотину, сквозь которую с огромной скоростью изливались слова. Пози что-то сказала, мистер Вудсон энергично кивнул и перебил ее, а затем она перебила его, далее он — подумать только! — захихикал, и потом Пози заговорила так оживленно, что даже начала размахивать руками над головой. — О чем, спрашивается, они могут говорить? — задалась вопросом Софи. — Вероятно обо всем том, о чем им следовало поговорить прежде, чем он ее поцеловал. — Бенедикт нахмурился, скрестив руки. — Как бы то ни было, давно они там? — Ты видел столько же, сколько и я. — Нет, я имел в виду, когда он прибыл? Они вообще разговаривали, прежде чем… — Он махнул рукой в сторону окна, указывая на парочку, которая, по всей видимости, собиралась возобновить поцелуи. — Да, конечно, но… — Софи запнулась, размышляя. И Пози, и мистер Вудсон были довольно косноязычны при встрече. Фактически, она не могла припомнить ни единого содержательного слова среди произнесенных. — Но, боюсь, что немного. Бенедикт медленно кивнул. — Как думаешь, мне следует туда пойти? Софи посмотрела на него, затем перевела взгляд на окно и обратно. — Ты сошел с ума? Бенедикт пожал плечами. — Теперь она — моя сестра, и это мой дом… — Не смей этого делать! — Разве я не должен защитить ее честь? — Это ее первый поцелуй! Он выгнул бровь. — А мы здесь подглядываем за ней. — Я имею на это право, — произнесла Софи с негодованием. — Я все это устроила. — О, ты устроила, да? Если мне не изменяет память, именно я предложил мистера Вудсона. — Но ты ничего не предпринял. — Я оставил это тебе, любимая. Софи собиралась возразить, раздосадованная его снисходительным тоном, но Бенедикт был прав. Поиски второй половинки для Пози доставляли ей удовольствие, и она определенно наслаждалась достигнутым ею очевидным успехом. — Знаешь, — глубокомысленно произнес Бенедикт, — у нас когда-нибудь может появиться дочь. Софи повернулась к нему. Не в привычках Бенедикта выдавать столь нелогичные заключения. — Прошу прощения? Он указал на воркующих голубков на лужайке. — Это просто уникальная возможность получить практический опыт. Я совершенно уверен, что хочу примерить на себя амплуа отца, чрезмерно опекающего детей. Я мог бы стремительно направиться к нему и разорвать его на части. Софи вздрогнула. Бедный мистер Вудсон не имел бы ни малейшего шанса против Бенедикта. — Вызвать его на дуэль? Она помотала головой. — Очень хорошо, но если он опустит ее на землю, то я вмешаюсь. — Он не собирается… Боже милосердный! — Софи наклонилась вперед, вплотную приникнув к стеклу. — О, Боже мой! И она даже не прикрыла рот рукой от ужаса, когда с ее губ сорвалось богохульство. Бенедикт вздохнул, затем размял пальцы. — Ей богу, я не хочу повредить руки. Я почти закончил твой портрет, и работа над ним продвигается довольно успешно. Софи схватила Бенедикта за руку, удерживая его на месте, хотя на самом деле он никуда не двигался. — Нет, не… — Она осеклась и ахнула: — О, Господи. Возможно, нам следует что-то предпринять. — Они еще не лежат на земле. — Бенедикт! — В обычных обстоятельствах я бы сказал, чтобы нужно позвать священника, — заметил он, — однако, в нашем случае это как раз и послужило первопричиной происходящего безобразия. Софи сглотнула. — Может, ты сможешь достать им специальную лицензию? В качестве свадебного подарка? Он ухмыльнулся. — Считай, уже сделано. Это была роскошная свадьба. А тот поцелуй в конце… Никто не удивился, когда спустя девять месяцев Пози родила ребенка. Через год появился еще один. Пози тщательно подбирала имена всем своим детям, а мистер Вудсон, который в должности священника был любим не меньше, чем в остальных сферах своей жизни, слишком сильно ее обожал, чтобы спорить с ее выбором. Первой, по вполне очевидным причинам, стала София, затем Бенедикт. Следующей была бы Вайолет, если бы не просьба Софи подобрать другое имя. Она всегда мечтала назвать так свою дочь. А поскольку их семьи жили по соседству, то это вызвало бы путаницу. Поэтому Пози остановила свой выбор на Джорджетте, в честь матери Хью, у которой, по ее мнению, была самая милая улыбка на свете. Затем появился Джон, в честь отца Хью. Потом наступило довольно долгое затишье, и, казалось, что Джон так и останется младшеньким в семье. После ежегодного июньского деторождения в течение четырех лет подряд Пози больше не беременела. И она ничего не делала для этого, как по секрету было поведано Софи. Пози и Хью все так же сильно любили друг друга, но, судя по всему, ее тело решило покончить с рождением детей. Это вполне устраивало Пози. С двумя девочками и двумя мальчиками, являющимися погодками, у нее был хлопот полон рот. Но однажды утром, когда Джону было пять лет, Пози после пробуждения стошнило прямо на пол. Это могло означать только одно, и следующей осенью она родила девочку. При родах как всегда присутствовала Софи. — Как ты ее назовешь? — спросила она. Пози опустила взгляд на прекрасное крошечное создание, покоящееся на ее руках. Младенец крепко спал, и хотя Пози знала, что новорожденные не улыбаются, малышка, ей богу, выглядела так, словно была весьма чем-то довольна. Возможно, появлением на свет. Может, она собирается идти по жизни с улыбкой. Здоровый юмор станет ее визитной карточкой. Ах, каким замечательным человеком она, должно быть, вырастет. — Араминта, — внезапно сказала Пози. Софи оцепенела от шока. — Что? — Я хочу назвать ее Араминтой. Я абсолютно уверена. — Пози провела рукой по щеке дочери, затем нежно погладила ее под подбородком. Софи покачала головой. — Но твоя мать… Не могу поверить, что ты… — Я называю ее не для своей матери, — мягко возразила Пози. — Я называю ее из-за своей матери. Это разные вещи. Софи все еще сомневалась, но тем не менее наклонилась, чтобы поближе взглянуть на девочку. — Она действительно очень милая, — прошептала Софи. Пози улыбнулась, не отводя взгляд от лица дочери. — Я знаю. — Думаю, что смогу привыкнуть к этому, — произнесла Софи, качая головой из стороны в сторону в вынужденном согласии. Она, слегка щекоча, поводила пальцем по ладошке ребенка, пока крошечные пальчики инстинктивно не вцепились в ее палец. — Добрый вечер, Араминта, — сказала она. — Приятно познакомиться. — Минти4, — поправила Пози. Софи подняла на нее глаза. — Что? — Я буду звать ее Минти. В семейной Библии запишем Араминта, но полагаю, что на самом деле она — Минти. Софи сжала губы, чтобы не улыбнуться. — Твоя мать взбесится от этого. — Да, — прошептала Пози, — она именно так и отреагирует, верно? — Минти, — произнесла Софи, пробуя имя на вкус. — Мне нравится. Нет, думаю, даже больше, чем нравится. Оно подходит ей. Пози поцеловала макушку Минти. — Какой девочкой ты будешь? — прошептала она. — Сладкой и послушной? Софи захихикала при этих словах. Она участвовала в рождении двенадцати детей: четырех собственных, пяти Пози и трех — сестры Бенедикта Элоизы. И ни разу не слышала, чтобы ребенок оглашал свой приход в этот мир столь громким криком, какой исторгла малышка Минти. — Эта девочка, — твердо произнесла Софи, — устроит тебе веселую жизнь. И она устроила. Но это, дорогой читатель, уже совсем другая история…